Любовь совсем не многословна.А ненависть — наоборот.Любовь в словах своих условна,А ненависть — наоборот.Но у любви одна примета:За ней невидимая теньИдет, как за спиной предмета,Как ночь — за днем, за ночью — день.Она дороги пробивает,С любовью вместе гнезда вьет.И даже изредка бывает:Любовь мертва, а тень — живет.Они идут, как дверь — за дверью,За хлебом — соль, за тканью — нить.И ни одной из них потерюМы не сумеем заменить.* * *— Пей любовь спокойно, от краев — до донца,Будешь помнить долго этот запах солнца.Разве можно залпом пить такой напиток,Счастье превращая в камеру для пыток?Это — не отвага, а сплошное детство.Отличай обжорство от священнодейства, —Говорила мама, тогда еще живая,Маленькие раны мои переживая.О, двадцатилетние! Вы смеетесь в ярости.Слышу! Слышу: — Ангелом сделался на старости.* * *Смотрю на секундную стрелку…Как ветер — вершины лесов,Она обегает тарелкуМоих неподвижных часов.Как часто ее лихорадит,Знобит и в мороз, и в жару!Занятно, чего она радиЛетает, как мяч, по двору?А эти, счастливая пара,Идут незаметно почти.Любимая, это недаром —Им дальше и дольше идти.
1959
<p>Забытые картины</p><p>Пер. Ю. Мориц</p><p>1</p><p>Ночь в Минске</p>Как детям, сладко спится палачам.Ко всем приходит сон в плаще белесом.И лишь тюрьма в ознобе по ночам,Как юноша, больной туберкулезом.О, крепко минский губернатор спитПод мерный гул осенних длинных ливней!А в скверике простуженно сипитСлепой голодный белорусский лирник.В замерзшем сквере лужицы мелки,Отсвечивают тускло и лилово,И в каждой отражаются белкиНедвижных глаз поющего слепого.Еще я мальчик. Я еще дрожу,Когда брожу кварталом нееврейским,Я в белорусе сходство нахожуС тем Авраамом, пастухом библейским,Что был в холстину грубую одет.Поет Старик, бредет он спотыкаясь.Спит губернатор. Пьянствует кадет.И туча в небе — как бездомный аист.Осенних ливней грязь и кутерьма.Как ровно в спальне губернатор дышит!Готовится этап. Не спит тюрьма.И будущий чекист листовку пишет.<p>2</p><p>Гривенник</p>
