Солировала Руфь. Песни в исполнении Руфи Александровны обычно выстраивались ею как история страны и общества — городской романс, дореволюционный мещанский репертуар, революция, лагерные и блатные песни, которых Руфь знала великое множество, песни военных лет, опять лагерные и блатные…
…Особой нашей любовью пользовалась также песня Ахилла Левинтона «Жемчугу стакан», написанная им в ссылке ко дню рождения Руфи Александровны: «Стою себе на месте…» Песня пелась сначала в подлинно авторском варианте, потом — в народных переделках и дополнениях: «Стою себе на Невском…», «Советская малина собралась на совет, советская малина врагу сказала — нет!». И роскошью поэтического открытия каждый раз звучал поворот сюжета песни: «Потом его мы сдали властям энкаведе, с тех пор его по тюрьмам я не встречал нигде». И финал, выученный наизусть, но все равно каждый раз вызывавший улыбку: “Теперь одну, ребята, имею в жизни цель — ах, как бы мне увидеть эту самую Марсель…”»
Для справки: Руфь Александровна Зернова (псевдоним, настоящая фамилия Зевина) — писательница, участница гражданской войны в Испании (1938–1939), переводчик при советском военном советнике. В 1947 году окончила филологический факультет Ленинградского университета. В 1949 году вместе с мужем Ильей Серманом была арестована по обвинению в «распространении антисоветских клеветнических измышлений». Освобождена в 1954 году.
А вот отрывок из воспоминаний Ларисы Найдич «Мы и наши дачные соседи»: «Ахилл Григорьевич, написавший много работ о немецкой литературе, стал известен больше всего не как литературовед, а как автор ставшей действительно народной песни «Жемчугу стакан», бытующей во многих вариантах («Стою себе на месте, держу рукой карман»). Сам он говорил об этом с большим сожалением, хотя эту песню ценил».
Лишь одно может оправдать мое прежнее заблуждение: уж больно хорошо песня стилизована! Левинтон действительно соотнес ее с довоенными советскими временами (хотя шпионской истерии хватало и после войны) и очень точно отобразил менталитет уголовников 30-х годов, да и вообще психологию советского обывателя. Чтобы понять это, необходимо совершить небольшой исторический экскурс.
Волна шпиономании захлестнула советское общество с середины 20-х годов. Кампания эта была организована сверху, умело направлялась и регулировалась властями. Одной из распространенных тем литературы и средств массовой информации становится нелегальное прибытие белоэмигрантов из-за границы. Чуть ли не ежедневно в газетах появляются рассказы о поимке шпионов, террористов и диверсантов. Не остались в стороне и писатели. Рассказ Михаила Булгакова «Ханский огонь» (помещик возвращается в усадьбу, где при новой власти организован музей), пьеса Бориса Ромашова «Конец Криворыльска» (бывший врангелевский офицер вместе с профессиональным шпионом приходит к своему отцу с вредительским заданием), повесть Алексея Толстого «Василий Сучков» (завербованный советский гражданин убивает свою жену), повесть Николая Чуковского «Княжий угол» (эсер, прибывший из-за кордона, пытается организовать антисоветский мятеж) и множество других произведений формировали у обывателя подозрительность и неприязнь по отношению к «бывшим», доходившую до ненависти. Не грех, впрочем, вспомнить и роман Ильфа и Петрова «Двенадцать стульев», где высмеяны доверчивые провинциальные «контрреволюционеры», которых дурачит ловкий мошенник Остап Бендер.
Поэт-трибун Владимир Маяковский в 1927 году облекает эту паранойю в стихотворные строки:
Одновременно в сознание обывателя внедрялся образ ГПУ (Главное политическое управление при Народном комиссариате внутренних дел заменило в 1922 году печально известную ЧК) как «первого друга и защитника» рабочих и крестьян. Провозглашалась необходимость сотрудничества с этим учреждением как дело чести и доблести каждого гражданина. Перед ГПУ ставилась цель: борьба с контрреволюцией, шпионажем и бандитизмом.
