— Хорошо, очень хорошо. — Агамемнон снова медлит. — И после того ты тоже будешь сражаться?
— Если желаешь, — отвечает Ахилл. — Мне все равно. Скоро я буду мертв.
Пришедшие переглянулись. Агамемнон заговорил снова.
— Что ж, тогда все решено, — он повернулся уходить. — Сожалею о смерти Патрокла. Он вчера храбро сражался. Ты слышал, что он убил Сарпедона?
Ахилл поднимает глаза — черные и мертвые. — Хотел бы я, чтоб он дал всем вам погибнуть.
Агамемнон слишком растерян, чтобы ответить. В тишине раздается голос Одиссея. — Мы оставим тебя, чтоб ты мог оплакать его, царевич Ахилл.
Над моим телом склонилась Брисеида. Она принесла воду и тряпки, смывает кровь и грязь с моего тела. Руки ее нежны, словно она омывает младенца, а не мертвое тело. Ахилл откинул полог шатра и взгляды их встретились над моим мертвым телом.
— Прочь от него, — говорит он.
— Я почти закончила. Он не заслужил того, чтобы лежать в грязи.
— Не желаю, чтобы ты к нему прикасалась.
Ее глаза наполняются слезами. — Думаешь, ты единственный, кто его любил?
— Прочь. Прочь!
— По смерти тебе больше дела до него, чем когда он был жив, — голос ее горек от скорби. — Как ты мог его отпустить? Ведь знал, что он не умеет сражаться!
— Прочь! — Ахилл хватает блюдо.
Брисеида даже не моргает. — Убей меня. Его это не вернет. Он стоил десятерых таких как ты. Десятерых! А ты послал его на смерть!
Голос его едва ли можно назвать человеческим. — Я старался остановить его! Предупреждал не покидать побережья!
— Он пошел туда из-за тебя, — сказала Брисеида, подходя к нему. — Он сражался, чтобы спасти тебя и твою драгоценную славу. Потому что он бы не вынес твоих страданий!
Ахилл закрывает лицо руками. Но она безжалостна. — Ты его не заслуживал.
Не знаю, почему он вообще тебя любил. Ты думаешь лишь о себе!
Ахилл медленно поднимает голову, встречаясь с нею взглядом. Она испугана, но не сдается. — Надеюсь, Гектор убьет тебя.
Он выдыхает, горлом, и спрашивает: — А ты не думала, что и я надеюсь на то же самое?
Он рыдает и возлагает меня на наше ложе. Труп мой начинает разлагаться, в шатре тепло и скоро будет пахнуть. Но ему, похоже, это безразлично. Он обнимает меня всю ночь, прижимая холодные мои руки к своим губам.
На рассвете возвращается его мать, со щитом, мечом и доспехами, только что вычеканеными, и бронза еще тепла. Она смотрит, как он вооружается, но не пытается заговорить с ним.
Он не ждет мирмидонян или Автомедона. Он бежит вдоль побережья, мимо греков, которые выскакивают посмотреть, что стряслось. Они хватают оружие и бегут за ним. Они не хотят все пропустить.
— Гектор! — кричит он. — Гектор! — он прорывает передовые ряды троянцев, ломая ребра и разбивая лица, метя их неистовством своей ярости. Он исчезает раньше, чем тела успевают упасть на землю. Трава, выбитая многими годами сражений, пьет горячую кровь царевичей и царей.
Но Гектор его избегает, с помощью богов уходя сквозь строй колесниц и людей. Он бежит, и никто бы не назвал это трусостью. Ему не жить, если его настигнут. На нем собственные доспехи Ахилла, тот самый нагрудник с птицей феникс, что забрал он с моего тела. Все следят за этой погоней, и выглядит все так, словно Ахилл гонится сам за собой.
Уже тяжело дыша, Гектор бежит к широкой троянской реке, Скамандру. Ее воды отливают цветом золота, окрашиваемые камнями, которыми устлано речное ложе, желтыми скалами, которыми и известна Троя.
Сейчас воды реки не золоты, они мутны, ржаво-красны, река завалена трупами и оружием. Гектор прыгает в воду и плывет, руки разгребают воду, доспехи и мертвые тела. Он стремится к другому берегу и Ахилл прыгает вниз, преследуя его.
Преграждая ему путь, со дна реки поднимается огромная фигура. Грязная вода сбегает по его мускулистым плечам, течет с черной бороды. Он выше самого высокого из смертных, и полон силы, будто ручьи по весне. Он любит Трою и ее народ. Летом они совершают для него возлияния вина и бросают в его воды венки и гирлянды цветов. И наиболее благочествым всегда был Гектор, троянский царевич.
Лицо Ахилла забрызгано кровью. — Тебе не удержать меня.
Речной бог Скамандр поднимает тяжелую дубинку, она не меньше ствола небольшого дерева. Ему не нужен клинок — один удар этой дубинки разобьет кости и перебьет хребет. У Ахилла лишь меч. Копей его уже нет, они погребены в мертвых телах.
— Это стоит твоей жизни? — спрашивает бог.
Нет. Пожалуйста. Но я лишен голоса, меня не услышат. Ахилл ступает в воды реки и поднимает меч.
Руками, что толще человеческого торса, речной бог взмахивает своим оружием. Ахилл отшатывается и затем делает кувырок, уходя от свистнувшей на возвратном ударе дубинки. Вскакивает на ноги и разит, метя в незащищенную грудь бога. Легко, почти равнодушно бог уклоняется, острие клинка проходит мимо, не задев его — никогда ранее такого еще не случалось.
Бог атакует, взмахи его дубинки заставляют Ахилл пятиться по илистому мелководью. Бог машет дубинкой как молотом — по широкой дуге. Ахиллу приходится каждый раз отпрыгивать в сторону. И илистое дно словно не засасывает его, как засасывало бы любого иного человека.
