Говоря с ними, он сжал копье, потряс им, и серое оконечье копья было словно море в бурю. Мне стало жаль других царей, которым пришлось сражаться за власть или которые с трудом несли ее бремя — им приходилось быть настороже, быть нарочито грубыми. Ахилл же выглядел благословением богов, и люди его обращали к нему лица, будто к верховному жрецу.
После того он пришел проститься. Он снова стал обычным, земным, и копье держал почти лениво.
— Поможешь надеть доспехи?
Я кивнул и вслед за ним прошел в прохладу шатра, откинув тяжелый входной полог — когда его закрывали, ощущение было такое, словно задули светильник. Я подавал доспехи из кожи и металла, на которые Ахилл указывал — для бедер, рук, груди. Смотрел как он одну за другой прилаживает их, как жесткий кожух давит на плоть и кожу, до которой вот только этой ночью дотрагивались мои пальцы. И рука потянулась к тугим застежкам, стремясь ослабить их, освободить его. Но я этого не сделал — его уже ждали.
Я подал последнее, шлем, украшенный гребнем с конским волосом, и смотрел, как Ахилл надевает его, оставляя открытой лишь узкую полоску лица. Он потянулся ко мне — лицо в бронзе, от него пахло потом, кожей и железом. Я закрыл глаза, ощутил его губы на своих губах — единственное, оставшееся мягким. Затем он ушел.
Без него шатер стал словно бы меньше, теснее. Пахло шкурами, висевшими на стенках. Я лег на ложе и слушал, как он отдавал команды, затем услышал топанье и фырканье лошадей. И, наконец, скрип колес колесницы, увозившей его. По крайней мере, за его жизнь я пока не боялся. Пока жив Гектор, он не будет убит. Я закрыл глаза и уснул.
Проснулся я оттого, что он прижался ко мне носом, пробуждая меня, в то время как я все не желал расставаться со сном. От него пахло остро и странно, и на миг я даже испугался существа, которое было сейчас рядом и чье лицо приблизалось ко мне. Но вот он подался назад, уселся на пятки — и это снова был Ахилл; волосы его были влажны и потемнели, словно из них выжали все утреннее солнце. Они прилипли к его лицу, к ушам, мокрые от прижимавшего их шлема.
Ахилл был весь в крови, брызги ее еще не припорошила пыль. Сперва я испытал ужас — он ранен, истекает кровью? Но брызги явно попадали извне. Медленно до моего полусонного сознания начало доходить — это не была его кровь.
— Они даже не могли подойти, чтоб достать меня, — сказал он. В голосе его была сдержанная гордость. — И не думал, что это будет так легко. Пустяково. Вот бы тебе увидеть. Меня потом так славили, — голос его был почти мечтательным. — Я не промахиваюсь. Ты бы видел.
— Сколько? — спросил я.
— Двенадцать.
Двенадцать человек, не имеющих отношения к Парису, Елене или кому-либо из нас.
— Крестьяне? — горечь в моем голосе словно вернула его на землю.
— Они были вооружены, — быстро сказал он. — Я бы не стал убивать безоружных.
— Как ты думаешь, скольких ты убьешь завтра? — спросил я.
Ахилл услышал резкие нотки в моем голосе и отвернулся. Боль, отразившаяся на его лице, пронзила меня. Где же мое обещание простить? Я знал, какова его судьба, и я решил отправиться к Трое несмотря на это. Поздно было что-то менять лишь оттого, что меня начала грызть совесть.
— Прости, — сказал я. Попросил его рассказать, как оно все было — как мы всегда все рассказывали друг другу. И он рассказал, обо всем, начиная с того, как его первое копье пробило дыру в щеке человека, выйдя с другой стороны вместе с кусочками плоти. И как второй упал с пробитой грудью, и копье зацепилось за ребра, когда Ахилл попытался вытащить его. Селение смердело, когда они уходили — воняло грязно, с металлическим привкусом, и уже начали слетаться мухи.
Я слушал каждое слово, представляя, что это лишь рассказ. Что говорил он не о людях, а о черных фигурках на вазе.
Агамемнон выставил дозорных, которые постоянно следили за Троей. Мы ждали хоть чего-то — нападения, посланников, демонстрации силы. Но ворота Трои оставались запертыми — и вылазки по окрестностям продолжились. Я выучился спать днем, чтобы быть отдохнувшим, когда он возвращался — ему всегда нужно было поговорить, рассказать мне все до мельчайших подробностей о людях, их движениях и их ранах. И я хотел быть в состоянии слушать эту кровавую исповедь, и заносить ее в виде черных фигурок на вазу прошедшего. Освобождать его от этого и делать его снова прежним Ахиллом.
Вместе с набегами настал черед дележа добычи — таково уж принятое у нас обыкновение вознаграждать победителей. Каждый имел право оставить себе то, что захватил он лично — доспех, содранный с мертвого воина, ожерелье, сорванное с шеи вдовы. Но все остальное — сосуды, ковры, вазы — сносилось на помост для дележа.
Это было скорее вопросом чести, нежели стоимости вещи. Уделенная вам часть сообразовывалась с вашим положением в войске. Первым вознаграждался лучший из воинов, но Агамемнон поименовал лучшим себя, а Ахилла — вторым. Я был удивлен, что Ахилл лишь пожал плечами.
— Все знают, что лучшим был я. Так что Агамемнон лишь подчеркнул свою алчность.
