Я задал вопрос как бы между прочим, но кажется, это ее вдохновило. — Возможно, — сказала она. И тогда, слишком поздно, я понял, о чем она меня просила. Я зарделся, ошарашенный своим легкомыслием. И оробевший. Я собирался было сказать хоть что-нибудь, поблагодарить ее, наверное.
Но она уже встала и отряхивала свое платье. — Пойдем?
Ничего не оставалось, как встать и присоединиться к ней.
В ту ночь я никак не мог выкинуть это из головы — дитя Брисеиды и мое. Я видел неуверенно ступающие ножки и темные волосики, и большие, как у матери, глаза. Я видел нас у огня, Брисеиду, меня и малыша, играющего вырезанными мной деревянными фигурками. И в этой идиллии имелась какая-то брешь. Где был Ахилл? Мертв? Или его вообще не существовало? Нет, такой жизнью жить я не мог. Но об этом Брисеида меня и не просила. Она предлагала мне все — и себя, и ребенка, и Ахилла.
Я повернулся к Ахиллу. — Ты когда-нибудь хотел иметь детей?
Глаза его были закрыты, но он не спал. — У меня есть ребенок, — ответил он.
Всякий раз это заново поражало меня. Его ребенок от Деидамии. Мальчик, которого, как рассказала Фетида, назвали Неоптолемом. «Новая война». И дали прозвище Пирр за огненно-рыжие волосы. Я не мог спокойно думать о нем — частичке Ахилла, где-то ходящей по земле. — Он похож на тебя? — однажды спросил я его. Ахилл пожал плечами. — Я не спрашивал.
— Ты хотел бы видеть его?
Ахилл покачал головой. — Замечательно, если его вырастит моя мать. С ней ему будет лучше всего.
Согласиться с этим я не мог, но сейчас говорить об этом было явно не время. Я ждал, что он спросит, не хотел бы я иметь ребенка. Но он этого не спросил, и дыхание его стало еще более ровным и сонным. Он всегда засыпал прежде меня.
— Ахилл?
— Ммм?
— Нравится ли тебе Брисеида?
Он нахмурился, но глаза оставались закрытыми. — Нравится?
— Влечет ли тебя к ней, — спросил я, — ну… ты понимаешь.
Он открыл глаза, более ожидаемого обеспокоенный. — И как это связано с детьми?
— Никак. — Но я, разумеется, лгал.
— Она хочет ребенка?
— Может, и так, — ответил я.
— От меня?
— Нет.
— Это хорошо, — сказал он, снова опуская ресницы. Мгновения бежали одно за другим, и я уж было подумал, что он уснул. Но потом он сказал: — От тебя. Она хочет ребенка от тебя.
Мое молчание было ему ответом. Он сел, покрывало сползло с его груди. — Она беременна? — спросил он.
В его голосе была натянутость, которой я ранее не слышал.
— Нет, — ответил я.
Его взор вперился в меня, будто ища ответа.
— А ты этого хочешь? — спросил он. На его лице отразилась борьба. Ревновать для него было делом непривычным. Он ощущал боль, но не знал, как ее выразить, и я почувствовал, что жестоко было взваливать на него подобное.
— Нет, — сказал я. — Не думаю. Нет.
— Если ты хочешь, то пусть так и будет, — он словно аккуратно ставил на место каждое слово; он старался быть справедливым.
Я снова подумал о темноволосом дитяте. И подумал об Ахилле.
— Нет, и так хорошо, — сказал я.
Облегчение на его лице наполнило меня нежностью.
С того дня многое изменилось. Брисеида старалась меня избегать, но я привычно позвал ее, и мы снова пошли на прогулку, как делали всегда. Мы болтали о лагерных слухах и о лекарством искусстве. Она ни словом не упоминала жен, а я ни словом не упоминал детей. Я и теперь замечал, как смягчался ее взор, когда она смотрела на меня. И делал все, чтобы, как смогу, отвечать тем же.
В один из дней на девятый год войны на помост взошла девушка. На щеке ее была ссадина, казавшаяся разлившимся по лицу винным пятном. Ленты, вплетенные в волосы, указывали на то, что она служила богам. Дочь жреца, услыхал я чьи-то слова. Мы с Ахиллом обменялись взглядами.
Она была красива, несмотря на свой испуг — огромные карие глаза на округлом лице, мягкие кудри цвета ореховой скорлупы ниспадали на плечи, хрупкая девичья стать. Пока ее осматривали, эти огромные глаза наполнились слезами, словно озера, выходящие из берегов, светлые дорожки сбегали по щекам и капли капали с подбородка на землю. Она не вытирала их. Руки ее были связаны за спиной.
Пока собирался народ, она все чаще возводила очи к небу в немой мольбе. Я толкнул Ахилла в бок, и он кивнул — однако прежде, чем он успел потребовать ее, вперед вышел Агамемнон. Он положил руку на ее хрупкие поникшие плечи. — Это Хрисеида, — молвил он. — Ее я беру себе. — И он толкнул ее прочь с помоста, грубо направляя к своему шатру. Я заметил, как жрец Калхас приоткрыл рот, словно собираясь возразить… Однако возражения не было, и Одиссей продолжил распределять добычу.
