Прошло около месяца с того дня, и за девушкой явился ее отец. Он шел по побережью, опираясь на отделанный золотом деревянный посох, увитый низками четок. У него была длинная борода, как это заведено у анатолийских жрецов, волосы не подвязаны, но украшены лентами, указывающими на его ремесло. Одеяние было украшено алым и золотым и свободно развевалось и хлопало вокруг его ног. Позади молчаливые младшие жрецы сгибались под тяжестью громадных деревянных сундуков. Он не обращал внимания на их тяжелую медленную походку, но шел свободной широкой поступью.
Эта небольшая процессия миновала шатры Аякса, Диомеда и Нестора, бывшие ближе всего к агоре, и приблизилась к самому помосту. К тому времени, как мы с Ахиллом прослышали об их прибытии и побежали, поторапливая более медлительных солдат, жрец уже встал на помосте, прямо и уверенно. Когда Агамемнон и Менелай поднялись и приблизились к нему, он и ухом не повел, гордо возвышаясь над богатствами и тяжкими сундуками своих подчиненных. Агамемнон вознегодовал было, но счел за благо придержать язык.
Наконец, когда, прослышав о прибывшем, собралось достаточно воинов, он обозрел их, выделяя царей из чреды простых людей. И, наконец, взор его остановился на сыновьях Атрея, стоящих перед ним.
Он заговорил голосом внятным и зычным, годным лишь для возглашения молений. Назвал свое имя — Хрис, — и то, что является верховным жрецом Аполлона. Затем указал на уже отпертые сундуки, что являли миру золото, драгоценные камни и бронзу, отблескивающие на солнце.
— Ничто из этого не поясняет причин твоего прихода, жрец Хрис, — голос Менелая был ровен, но с нотками нетерпения. Троянцам не следует взбираться на помост греческих царей и произносить речи.
— Я пришел внести выкуп за свою дочь, Хрисеиду, — сказал жрец. — Уведенную воинами греков незаконно из нашего храма. Деву, что хрупка и юна, и в волосах ее ленты.
Греки зашептались. Принесшие выкуп обычно падали на колени и умоляли, но не говорили так, словно провозглашающий приговор суда царь. Однако же Хрис был верховным жрецом, не привыкшим склоняться ни перед кем, кроме своего бога, так что подобное было допустимо для него. Золото, предлагаемое им, было более чем щедрым выкупом, вдвое превышающим стоимость девушки, к тому же мало кто решился бы пренебречь благоволением жреца. Слово, брошенное им, «незаконно», было остро подобно мечу, однако мы не могли сказать, что он употребил это слово ошибочно. Даже Диомед и Одиссей согласно качали головами, а Менелай набрал в грудь воздуха, готовясь заговорить.
Но Агамемнон выступил вперед, широкий и могучий как медведь, жилы на его шее надулись от ярости.
— Разве так должно просить? Тебе повезло, что я не убил тебя на месте. Я полководец этого войска, — бросил он. — И тебе никто не давал дозволения обращаться к моим воинам. Мой ответ — нет. Никакого выкупа. Она моя добыча, и я не отдам ее ни сейчас, ни когда-либо еще. Ни за это барахло, ни за что иное, что ты решишь принести. — Пальцы его сжались в полувершке от горла жреца. — Теперь убирайся, и если ты хоть раз попадешься мне на глаза в моем лагере, даже твои четки тебя не спасут.
Челюсти Хриса стиснулись, то ли от страха, то ли удерживая ответ — мы не знали того. В глазах его плеснуло горе. Не произнеся ни слова, он резко повернулся и спустился с помоста, направившись к побережью, и за ним потянулись младшие жрецы со своими позвякивающими сундуками сокровищ.
Даже после того, как Агамемнон ушел, и люди вокруг меня принялись обсуждать произошедшее, я продолжал следить глазами за удаляющейся фигурой оскорбленного жреца. Бывшие на другом конце побережья говорили потом, что он что-то кричал, открыв небу свои сокровища.
В ту ночь, скользя среди нас будто змея, проворная, безмолвная и внезапная, пришел мор.
Проснувшись на следующее утро, мы увидели мулов, вытянувшихся в изнеможении у своих загородок — они исторгали желтую слизь и закатывали глаза. К полудню к ним присоединились собаки — они скулили, хватали пастями воздух, высунув языки и исходя кровавой пеной. К концу дня все эти твари были мертвы или же умирали, содрогаясь на земле в лужах кровавой рвоты.
Махаон, я, а также и Ахилл, старались сжечь тела как можно скорее, дабы избавить лагерь от пропитанных ядовитой желчью тел и костей, которые стучали и гремели, пока мы оттаскивали их к костру. Возвращаясь вечером в лагерь, мы с Ахиллом скребли свои тела морской солью и омывались потом свежей пресной водой лесного ручья. Мы не пользовались водой Скамандра или Симоиза, больших троянских рек, из которых пили и в которых мылись остальные.
Уже в постели мы долго не засыпали, перешептываясь, не в силах перестать прислушиваться к звуку собственного дыхания, к тому, не собирается ли слизь в горле. Но слышали мы лишь собственные голоса, повторяющие названия снадобий, которым учил нас Хирон — как некую молитву.
