Мы примолкли. Нам было тогда по четырнадцать, и понять такие вещи нам было трудно. Сейчас нам по двадцать семь, и подобное столь же трудно понять.
Он — половина моей души, как говорят поэты. Ему скоро суждено умереть, и слава — все, что останется после него. Это его дитя, дражайшая его часть. Стоит ли мне упрекать его за это? Я спас Брисеиду. Я не могу спасти всех их.
Теперь, наконец, я знаю, как ответил бы Хирону. Я бы сказал, что не может быть тут правильного ответа. Что бы ты не выбрал, ты будешь неправ.
Тем же вечером, позднее, я возвращаюсь в лагерь Агамемнона. Идя, ощущаю, как за мной следят множество пар глаз — любопытствующих и жалеющих. Смотрят мне за спину, выискивая, не следует ли за мною Ахилл. Но его нет.
Когда я сказал ему, куда иду, это, кажется, снова повергло его в печаль. «Скажи ей, мне жаль», сказал он, опустив глаза. Я не ответил. Жаль ли ему оттого, что теперь он нашел лучший способ мести? Такой, который раздавит не одного Агамемнона, но все его неблагодарное войско. Я не позволяю себе погрузиться в подобные мысли. Ему жаль. Этого довольно.
— Входи, — говорит Брисеида; с ее голосом что-то не то. На ней платье с золотыми нитями и ожерелье из ляпис-лазури, на запястьях — браслеты резного серебра. Когда она двигается, они позванивают — словно на ней надеты доспехи.
Она ошеломлена, это видно. Но времени поговорить у нас нет, потому что вслед за мной в узкий отвор шатра протискивается самолично Агамемнон.
— Видишь, сколь хорошо я содержу ее? — говорит он. — Весь лагерь увидит, сколь высоко ценю я Ахилла. Ему лишь следует принести извинения, и я воздам ему такие почести, каких он заслуживает. Так печально лицезреть, сколь много гордыни в таком юном существе.
Самодовольное выражение его лица меня злит. Но чего же я ждал? Я сотворил это. Ее безопасность за его славу. — Это твоя заслуга, о могущественный царь, — говорю я.
— Скажи Ахиллу, — продолжает Агамемнон, — скажи ему, как хорошо я с нею обхожусь. Можешь приходить повидать ее в любое время. — Он гнусно ухмыляется, смотря на нас. И не собирается уходить.
Я поворачиваюсь к Брисеиде. Кое-что из ее языка я успел выучить, и этим я сейчас пользуюсь.
— Ты в самом деле в порядке?
— Да, — отвечает она на звонком и певучем анатолийском. — Как долго еще мне тут быть?
— Не знаю, — говорю я. И я правда не знаю. Сколько нужно огня, дабы раскалить железо так, чтоб оно гнулось? Я подаюсь вперед и нежно целую ее в щеку. — Скоро я вернусь, — говорю я на греческом.
Она кивает.
Агамемнон следит за тем, как я выхожу. Слышу, как он спрашивает: «Что он тебе сказал?»
И слышу ее ответ — «Он восхищался моим платьем».
На следующее утро войска всех царей идут биться с троянцами. Но войско Фтии за ними не следует. Мы с Ахиллом не торопимся завтракать. Почему бы и нет? Более нам нечем заняться. Можно поплавать, если захотим, поиграть в шашки или же весь день соревноваться в беге. Такого привольного досуга у нас не было со времени Пелиона.
Но досугом это не ощущается. Это более схоже с тем, как затаивают дыхание, с тем, как орел зависает в воздухе, готовясь ринуться вниз. Плечи мои напряжены, и я не могу удержаться от того, чтобы не смотреть время от времени на пустое побережье. Мы ждем, что предпримут боги.
И ждать нам недолго.
В тот вечер, Феникс пришел к нам с берега с новостями о сражении. Когда оба войска поутру выстроились, Парис принялся проезжаться вдоль линии троянцев, сверкая золотом доспехов. Он бросал вызов — поединок один на один, победитель забирает Елену. Греки выкликами высказали свое одобрение — кто не желал бы отплыть домой в тот же день? Добыть Елену в одиночном поединке и покончить со всем этим одним махом. К тому же Парис выглядел доступной мишенью, сияющий и хрупкий, узкобедрый, словно невинная дева. Но, сказал Феникс, вперед вышел Менелай, вышел, прорычав, что принимает вызов как возможность вернуть одновременно свою честь и свою прекрасную жену.
Поединок начался с копий и скоро перешел к мечам. Парис оказался проворнее, чем ожидал Менелай, он не был воином, но обладал быстротой. Наконец троянский царевич оступился, Менелай схватил его за увенчанный конским волосом гребень шлема и поднял в воздух. Парис беспомощно сучил ногами, пальцы его судорожно хватались за душащий подбородный ремешок. А потом внезапно шлем в руке Менелая полегчал и Парис исчез. Там, куда шлепнулся троянский царевич, была только голая сухая земля. Куда он исчез? Оба войска принялись выискивать глазами Париса, и Менелай искал вместе со всеми. Он и не заметил, как откуда-то из рядов троянцев с лука из рога горного козла сорвалась стрела, понеслась к нему и впилась в живот, пробив пластину кожаных доспехов.
Кровь заструилась по его ногам и закапала на сандалии. Рана была поверхностной, но греки этого пока не знали. Они завопили и ринулись на ряды троянцев, разъяренные таким предательством. Началось кровавое побоище.
— Но что же сталось с Парисом? — спросил я.
Феникс покачал головой. — Я не знаю.
