Вот они близко, проходят мимо провожающих их взглядом мирмидонских стражей, которые угрожающе наклоняют копья. Останавливаются за десять шагов от нас — думают, что этого будет достаточно, чтобы сбежать от Ахилла, потеряй он внезапно терпение. Я тешу воображение зловещими картинками — Ахилл делает бросок и ломает им шеи, оставляя их обмякшими, будто кроличьи тушки на охоте.
Они склоняются в приветственном поклоне, топчутся на месте, опустив глаза. «Мы пришли забрать с собой девушку»
Ахилл отвечает им — с холодом и горечью, но настолько умно, что за этим его ярость почти не видна. Я знаю, это игра в верность, покорность, и зубы мои стискиваются от спокойствия его тона. Ему, я знаю, нравится этот его образ — несправедливо обиженного юноши, стоически выносящего лишение его воинской награды, мученика в глазах всего лагеря. Я слышу свое имя и вижу, что они смотрят на меня. Мне предстоит привести Брисеиду.
Она меня ожидает. Она идет с пустыми руками, ничего не взяв с собой. — Мне так жаль, — шепчу я. Она не говорит, что все в порядке — ибо все не в порядке. Она подается вперед, и я ощущаю теплую сладость ее дыхания. Ее губы касаются моих. Затем она минует меня и уходит.
Талфибий становится по одну сторону от нее, а Эврибат по другую, они совсем не нежно толкают ее под руки. Они почти волокут ее, только бы скорее оказаться от нас подальше, так что ей приходится бежать, чтобы не упасть. Она оборачивается, смотря на нас, и мне хочется выть от той отчаянной надежды, что мелькает в ее глазах. Я смотрю на Ахилла, стараясь своей волей заставить его переменить решение, передумать. Но он не делает этого.
Они уже за пределами нашего лагеря, двигаются они быстро. Очень скоро я уже не могу различить их от других темных фигурок, что движутся вдалеке — жующие, прогуливающиеся, сплетничающие о своих правителях и царях. Ярость вскипает во мне.
— Как ты мог ее отпустить? — пробормотал я сквозь стиснутые зубы.
Его лицо непроницаемо, словно чужой язык. — Я должен поговорить с матерью, — сказал он.
— Ну так иди, — выхрипнул я.
Я смотрел, как он уходит. Внутри меня все горело, ладони болели — я так сильно сжимал кулаки, что ногти вошли в мякоть. Я не знаю этого человека, думал я. Я никогда раньше не встречал его. Мой гнев на него был горяч, словно кровь. Никогда его не прощу. Я представил, как разрываю наш шатер, разбиваю лиру, вгоняю меч себе в живот и умираю, истекая кровью. Я хотел увидеть, как его лицо исказится от горя и скорби. Я хотел разбить холодную каменную маску, что наросла на мальчика, которого я знал. Он отдал ее Агамемнону, зная, что за этим последует.
Теперь он думает, что я буду дожидаться его, бессильный и покорный. Мне нечего предложить Агамемнону за ее безопасность. Я не могу выкупить ее и не могу умолить его. Царь Микен слишком долго ждал своего триумфа. Он ее не отпустит. Это как с волком, охраняющим свою кость. Такие водятся на Пелионе — они и человека загрызут, если будут голодны. «Если один из таких за вами гонится, — учил Хирон, — следует дать ему то, что он желает более, чем вашей плоти».
Есть лишь одно, чего Агамемнон вожделеет более, чем Брисеиды. Я выдернул из-за пояса нож. Никогда не любил кровь, но сейчас этого не избежать.
Стражники замечают меня слишком поздно и слишком удивлены, чтобы успеть обнажить оружие. Один попытался было схватить меня, но я вцепился ему ногтями в руку и он меня отпустил. Их лица глупо вытянулись от удивления — разве я не просто ручной кролик Ахилла? Будь я воином, они бы сражались со мной, но я не воин. И прежде, чем они опомнились и решились задержать меня, я проскользываю внутрь шатра.
Первое, что я вижу — Брисеида. Руки ее связаны, она дрожит, забившись в угол. Агамемнон говорит ей что-то, стоя спиной к входу в шатер.
Он оборачивается, недовольный тем, что его прервали. Но когда он видит меня, его лицо вспыхивает самодовольством триумфатора. Конечно, он считает, что я пришел умолять. Что пришел просить о милосердии, как посол Ахилла. Или же что я взорвусь бесполезной яростью ему на потеху.
Я заношу нож и глаза Агамемнона расширяются в изумлении. Он тянется к ножу на поясе и уже готов позвать стражу. Но не успевает сказать ни слова — я вонзаю нож в свое левое запястье. Нож разрезает кожу, но входит неглубоко. Вонзаю снова, и в этот раз попадаю по вене. Кровь брызгает вокруг, я слышу испуганный вскрик Брисеиды. Лицо Агамемнона покрывается испариной.
— Клянусь, что новость, что я принес, — правда, — говорю я. — Клянусь в том своею кровью.
Агамемнон замирает. Кровь и клятва останавливают его руку — он всегда был суеверен.
— Ну что ж, — говорит он, стараясь соблюсти достоинство, — говори, раз так.
Я чувствуя, как кровь бежит из раны на запястье, но не пытаюсь, унять ее.
— Ты в смертельной опасности, — говорю я.
Он ухмыляется. — Ты мне угрожаешь? За этим он тебя послал?
— Нет. Он вовсе не посылал меня.
Агамемнон прищурился, я понял, что его ум работает, пытаясь сложить воедино всю эту разрозненную мозаику. — Тогда ты пришел с его согласия.
— Нет, — отвечаю я.
Теперь он слушает.
