Я встал на колени и прижал его ладони к лицу. Слезы увлажнили мои щеки, они текли как вода со скал. — Тогда… ради меня. — сказал я. — Спаси их ради меня. Я знаю, чего прошу. Но я прошу. Ради меня.
Он взглянул на меня, и я увидел, что слова мои тронули его, увидел в его глазах борьбу. Он сглотнул.
— Что угодно, — сказал он. — Что угодно, но не это. Я не могу.
Я взглянул на его прекрасное окаменевшее лицо, и пришел в отчаяние. — Если ты меня любишь…
— Нет! — лицо его застыло в напряжении. — Не могу! Если я сдамся, Агамемнон сможет оскорблять меня, когда заблагорассудится. Меня не станут уважать ни цари, ни воины! — Он дышал тяжело, словно после долгого бега. — Думаешь, я желаю их гибели? Но я не могу! Не могу! Я не могу поступиться этим!
— Тогда сделай иначе. Пошли мирмидонян, в крайнем случае. Пошли меня вместо себя. Одень меня в свои доспехи, я поведу мирмидонян. Все подумают, что это ты. — Сказанное мной поразило нас обоих. Словно слова были произнесены помимо моей воли, порожденные кем-то иным. И все же я уцепился за эту мысль словно утопающий. — Понимаешь? Ты не нарушишь клятвы и греки будут спасены.
Он уставился на меня. — Но ты же не умеешь сражаться, — сказал он.
— Мне и не придется! Они так тебя боятся, что если я покажусь, они разбегутся.
— Нет, — сказал он. — Это слишком опасно.
— Прошу тебя, — схватил я его за руки. — Опасности нет, все будет в порядке. Близко я не стану подходить, и Автомедон будет рядом, и остальные мирмидоняне. Не можешь сражаться — не надо. Но спаси их хоть так. Позволь мне сделать это. Ты же обещал все, что угодно.
— Но…
Я не дал ему ответить. — Подумай! Агамемнон узнает, что ты все так же противостоишь ему, но воины будут тебя обожать. Нет большей славы — ты докажешь им, что даже твоя тень более могущественна, нежели все войско Агамемнона.
Он слушал.
— Могучее имя твое спасет их, не сила копья в твоих руках. Тогда они станут смеяться над слабостью Агамемнона. Понимаешь?
Я следил за его взглядом, видел как исчезает из него нежелание. Он представил это, троянцев, разбегающихся при виде его доспехов, то, как он обойдет Агамемнона. Людей, валящихся с благодарностью ему в ноги.
Он сжал мою руку. — Поклянись, — сказал он. — Поклянись мне, что если пойдешь, не станешь сражаться. Останешься с Автомедоном в колеснице и позволишь моим мирмидонянам пойти впереди тебя.
— Да, — я сжал его руку. — Разумеется. Я же не безумец. Просто напугаю их, и все. — Я пришел в возбуждение от этой мысли. Наконец виден свет в бесконечном мраке его ярости и гордыни. Я спасу людей, и спасу его от него самого. — Позволишь?
Он колебался, зеленые глаза вперились в мои. Затем, очень медленно, он кивнул.
Ахилл опустился на колени, застегивая на мне доспехи, пальцы его были столь быстры и легки, что я почти не мог уследить за тем, как он завязывал, подтягивал лямки и ремешки. Он надевал на меня предмет за предметом — бронзовые нагрудник и наголенники, туго облегшие мое тело, кожаный поддоспешник. Проделывая все это, он не прекращал тихо и настойчиво наставлять меня. Я не должен сражаться, не должен отходить от Автомедона и других мирмидонян. Мне следует оставаться в колеснице и отступать при первых же признаках опасности. Можно преследовать бегущих троянцев до Трои, но нельзя сражаться с ними у ее стен. И более всего следует мне держаться подальше от стен города, откуда в меня могут попасть лучники, выискивающие, кто из греков подберется к ним слишком близко.
— Будет совсем не так, как было раньше, — сказал он. — Когда там был я.
— Знаю, — я пожал плечами. Тяжелые доспехи неотвратимо давили на плечи. — Чувствую себя Дафной, — сказал я ему. Он не улыбнулся, только подал мне два копья, наконечники их ярко сверкали. Я взял их, кровь начинала шуметь у меня в ушах. Он еще говорил что-то, советовал, но я уже не слышал. Слышал лишь нетерпеливое биение своего сердца. — Скорее, — помню, сказал я.
Последнее, шлем, укрывший мои темные волосы. Он повернул ко мне бронзовое зеркало. Я смотрел на себя в доспехах — зрелище было знакомым, словно собственные руки, прорезь шлема, серебристый меч на поясе, бляхи кованого золота. Все так безошибочно, помимо воли узнаваемо. Только глаза были моими собственными, темными и большими, чем у него. Он поцеловал меня, перехватывая мое дыхание своей сладкой теплотой. Потом взял меня за руку и мы вышли к мирмидонянам.
Они были уже построены, вооружены и выглядели неожиданно грозно — ряды, закованные в сверкающий, как крылышки цикад, металл. Ахилл провел меня к колеснице, запряженной его тройкой — не покидай колесницу, не мечи копья, — и я понял, что он боится, что я выдам себя, если ввяжусь в бой. — Все со мной будет хорошо, — говорил я ему. И отвернулся, устраиваясь в колеснице, пристраивая копья и стараясь встать устойчиво.
