– Щелк, – сдалась наконец последняя преграда, поддалась моему толчку, и свеча осветила небольшое помещение. Никого. Все-таки я везунчик, кто бы что ни говорил.
Повозившись еще пару минут, мои пальцы наконец снова заперли дверь. Уж лучше потерять немного времени, чем разбираться с теми, кто придет проверить, отчего же дверь кухни, что запиралась на ключ, самовольно открылась.
– О да… – простонал я, откусывая ломоть копченого с травами мяса. Всего сутки голодовки – и даже самое отвратное блюдо покажется пищей богов. – О, останки ужина?
Грибы, тушенные в сливках, немного остывшего супа, кусок окорока – скопившееся в закромах Гурьенов можно было перечислять до бесконечности. Чтобы было удобнее, я набрал всего понемногу, сел за стол и только приступил к трапезе…
– Щелк, – раздалось от двери. – Щелк, щелк, щелк.
Последний щелчок оказался особенно громким, за дверью кто-то запыхтел и… на кухню проник лучик света от лучины.
В этот момент мое лицо и лицо ночного визитера выражали примерно одну эмоцию – крайнюю степень удивления. Вот уж не ждал увидеть здесь виконта Мальтего….
Дитрих был удивлен не меньше. Все было просчитано идеально – слуги спят, единственный ключ ему передал слуга, а тут сидит Темный и уплетает за обе щеки.
Немая сцена. Если Дикий сейчас решит прикончить меня – у него получится, да еще и так, что я не успею даже дернуться. Вопрос о том, как он узнал, что моя ночная трапеза проходит здесь, пусть останется тайной – главное выжить. Рука скользнула к поясу с револьвером, когда Дитрих нарушил молчание:
– Урррр, – недовольно прорычал желудок виконта, совсем не желающий делить трапезу с кем-то посторонним.
И тут меня осенило – он тоже боится! Боится быть отравленным, задушенным во сне, или убитым любым другим способом. Мальтего тоже хочет жить.
Жалость к врагу – очень опасная штука, но глядя сейчас на слегка безумный взгляд виконта, который упал на мое блюдо, я сделал выбор без колебаний.
– Звяк, – звякнула ложка, ложась на стол. После чего я отпустил пистолет и чуть подвинул блюдо к другой стороне стола, на которой застыл Дитрих. Его голодный взгляд сменился недоверчивым, сейчас в нем боролись два желания: есть и бежать.
– Чавк, – я взял с тарелки кусок хлеба, разломил его пополам, откусил от одной части, протянув другую заклятому врагу.
Мальтего был очень осторожен, и в первый миг мне показалось, что он развернется и уйдет, но, поколебавшись минуту, виконт принял решение.
– Чавк, – откусил он от куска хлеба, протянутого мной, закатил глаза от наслаждения и взял с тарелки еще снеди.
Здесь, в темноте кухни, освещенные лишь огнем свечи, мы сидели и ели из одного блюда. Мальтего и Каутри сошлись в одном месте не для того, чтобы убивать, отстаивая неизвестные другой стороне идеалы. Здесь, в полумраке, я понял, насколько Дитрих похож на меня. Член известной семьи, совершивший ошибку, которая стоила ему всего. Отношения с семьей, деньги, влияние – все было утеряно в один-единственный миг.
Я улыбнулся. Этот мир живет по своим законам. А те, кто их нарушают, умирают. Но сейчас, на этой кухне встретились две души, которые должны бы ненавидеть друг друга, совершившие непоправимые ошибки, которые должны были уничтожить друг друга.
Я взял кувшин с вином, что нашелся здесь же, разлил его останки в две кружки с обколотыми краями и выставил свою вперед, предлагая Дикому совершить то, чего никто из его рода даже не думал совершать.
Дитрих улыбнулся, с губ осыпались крошки, он принял кружку, посмотрел в мутное содержимое и замер на миг, обдумывая решение.
В темноте раздался звук удара – глиняные кружки соприкоснулись, знаменуя начало чего-то нового. Того, чего этот мир прежде не видел.
***
Найл
Красивая ночь. Ни единой тучки на небе – звезды так и мерцают. Словно зазывая отправиться в глубины этой бездны, приманивающей к себе любопытствующие взгляды, затягивая разумы неосторожных, уничтожая личности одержимых ей.
Найл Каутри не принадлежал ни к единому из перечисленных типов. Он был из тех, кто познал звездную Бездну и полюбил ее.
– Красивая ночь… Прямо как тогда, когда Хейг совершил ошибку… – погрузился в воспоминания старший сын барона Каутри.
«Не смей так говорить о моей матери, животное» – так, кажется, отреагировал он, когда Найл сказал о ее неспособности справиться даже с простудой, которая и положила конец ее существованию.
– А я тоже был хорош… Ну зачем надо было развивать тему? – с сожалением покачал головой Каутри, погладив пушистые кусты, которые по весне обрастали нежно-голубыми цветками, растущие вокруг родового замка.
Отец «помог» разрешить разногласия, устроив дуэль между Найлом, которому было тогда шестнадцать, и Хейгом на два года младше.
«Вы оба прирожденные Каутри, поэтому никаких ограничений в схватке быть не может» – судьбоносные слова, которые предопределили будущее обоих. Помнится, Найл тогда обрадовался, что может не сдерживаться, ведь будет возможность преподать урок этому выскочке, который не принимает слова старшего брата.
