– Чепуха! – холодно усмехнулся Цинъань. – Заклинание уже подействовало, и я использовал Силу. Как же вы поступите теперь?
Даосы разом пришли в ужас, и некоторые из них немедленно принялись гадать на пальцах, пытаясь узнать, в какой из четырех сторон света случилось кровопролитие. Но чем дальше они заходили, тем более озадаченными становились их лица, в конце концов тот, кто ранил Цин Чжуй, пораженно воскликнул:
– Ты воспользовался Силой, чтобы продлить ее жизнь!
Только теперь их взгляды обратились к женщине – рана на ее плече уже медленно затянулась, а лицо избавилось от бледного цвета, постепенно вернув румянец.
Е Цинъань смотрел на них ледяным взором. Один из даосов покачал головой и с выдохом произнес:
– Решение пойти против воли небес и поменять судьбу никогда не приводило к хорошему исходу.
– Вас это не касается!
– Это уже неважно, пусть Цин Чжуй живет лишний день. Заклинание не обратить, и, поскольку Сила не была использована в иных целях, мы можем идти.
– Разве я говорил, что отпущу вас? – Кроваво-красные глаза Е Цинъаня загорелись. Вокруг мгновенно разлился ледяной холод, сдавив грудь восьми даосам, в ту же секунду они лишились возможности сдвинуться с места. Сегодня он жаждал смерти, собирался похоронить их кости прямо в этой земле.
Кто-то потянул его за край одежды. Слегка повернув лицо, Е Цинъань увидел смотрящую на него Цин Чжуй, она медленно покачала головой:
– Это твое наказание для меня, Цинъань? Убить их, но позволить мне жить?
Сила мужчины замерла. Он стиснул кулаки, с трудом совладав с собственным гневом, и громко бросил:
– Проваливайте!
Ударная волна разошлась по округе, укоротив деревья рядом. Стоило пыли осесть, как от восьми даосов не осталось и следа.
Дворик вновь укрыли тишина и спокойствие. Цин Чжуй прижалась к груди Е Цинъаня, не желая отпускать.
– Я думала, что ты зол и больше никогда не вернешься, – тихо заговорила она.
Цинъань хмыкнул, помолчал немного, а затем слегка гневно произнес:
– Я и не хотел возвращаться, но что мне оставалось? Я был зол, что ты не доверилась мне, но не желал твоей смерти.
Он сделал паузу и слегка неловко произнес:
– Твою жизнь могла спасти лишь Сила убийства божеств. Я ушел, чтобы сотворить Заклинание небесных светил.
Женщина мягко обвила руками его талию.
– Я не всегда была столь жестока. Я притянула части твоей души обратно, так еще и отдала нефритовую заколку старому другу, чтобы она нашла тебя в другом мире. Ты наверняка ее помнишь. Я все это время ждала твоего возвращения, Цинъань, не могла усмирить свое сердце…
Цин Чжуй редко открывалась ему подобными словами, и всего лишь пары фраз оказалось достаточно, чтобы смягчить его сердце.
Все остальное теперь было делом прошлого…
– Цинъань, заготовим еще немного османтусового вина? Поможешь мне собрать цветы, хорошо?
– Хорошо…
Демон Шан Хао вторгся в Девяносто Девять Небес, истребил тридцать тысяч небесных воинов, разрушил дворец Тяньцзи и сжег дотла дворец Нефритового императора[21]. Он оскорбил высших, совершил тягчайшее преступление. В наказание за это Шан Хао заключили в пагоде для очищения его злого сердца.
Небесным приказом он оказался брошен в темную пагоду. Шан Хао все еще помнил, как омерзительно улыбался надменный Великий Будда, когда его лопатки пронзили золотые цепи. Вынув тогда лампу, Будда произнес:
– Это – Неугасимая лампада, что горит незатухающим пламенем, Шан Хао. Если однажды огонь ее потухнет, то случится это по воле небес. Тогда ты и сможешь покинуть башню.
– И как, по-твоему, незатухающее пламя потухнет, плешивый ты осел? – возмущенно ответил демон.
Промолчав, Великий Будда скрылся с улыбкой на губах.
Внутри пагоды раздался странный звук. Шан Хао приоткрыл глаза и первым делом посмотрел на неизменно разливающую вокруг мягкий свет лампу. Затем, удостоверившись, что огонь никуда не делся, перевел взгляд под ноги, на источник звука… а точнее, на тельце.
Он вскинул брови, глядя, как шарик медленно принял сидячее положение. Тут на Шан Хао с круглого лица уставилась пара сверкающих, точно обсидианы, глаз.
– Мама! – нежно и ясно позвал Шарик, и его голос забился эхом внутри пагоды, заставив демона слегка сощуриться.
– Умереть захотел, чертенок?
– Мама! – улыбаясь во все щеки, снова позвал Шарик, а затем радостно закатался по земле.
В любой другой ситуации от него, пожалуй, не осталось бы уже и мокрого места, вот только ныне ноги и руки Шан Хао были связаны и ему было не добраться даже до капли собственной силы. Оставалось только сдерживаться и смотреть, как повеселевший по непонятной причине шарик катается по земле.
Накатавшись вдоволь, девочка снова вскинула голову и нетерпеливо уставилась на Шан Хао, словно не понимая, почему это он не бежит ее обнимать. Она посмотрела по сторонам, а затем доползла до угла башни и враскачку закарабкалась вдоль толстой железной цепи, что сковывала правую ногу пленника. Малышка оказалась на удивление полна энергии и уже совсем скоро вцепилась ручками в колено Шан Хао, после чего вновь звонко позвала:
– Мама.
