ПЕСНИ ГИПЕРИОНА полностью

— Ты согласен, Рауль Эндимион? — строго спросил поэт. — Согласен спасти Энею, отправиться с нею в дальний путь и совершить все остальное?

— С одним условием. — Силен нахмурился, но промолчал. — Я хочу взять с собою А.Беттика.

Андроид стоял у стола с бутылкой шампанского в руке, глядя прямо перед собой. Его лицо ровным счетом ничего не выражало.

— Моего андроида? — удивился поэт. — Ты серьезно?

— Вполне.

— А.Беттик служит мне с тех пор, как у твоей прапрабабки появились титьки, — прохрипел старик и с такой силой стукнул кулаком по столу, что я испугался, выдержат ли кости. — А.Беттик! Ты хочешь уйти с ним?

Голубокожий андроид кивнул.

— Дерьмо! — бросил Силен. — Забирай его, Рауль. Больше тебе ничего не нужно? Как насчет моего кресла? Может, возьмешь респиратор или зубы?

— Спасибо, не надо.

— Итак, Рауль Эндимион, — поэт вновь заговорил суровым тоном, — ты согласен выполнить мое поручение? Согласен спасти и оберегать Энею до тех пор, пока не исполнится ее предназначение… и умереть, если понадобится?

— Согласен, — ответил я.

Мартин Силен приподнял бокал. Я тоже. Поэт начал произносить тост, и только тут мне пришло в голову, что следовало бы предложить шампанского и андроиду.

— За безрассудство! — провозгласил старик. — За божественное безумие! За бесцельные скитания и проповеди пророков! За смерть тиранов и гибель врагов! — Я было поднес бокал к губам, но оказалось, что Силен еще не кончил. — За героев! За героев, которые стригут волосы! — И поэт одним глотком осушил бокал.

Я последовал его примеру.

Взирая на мир глазами новорожденного — в буквальном смысле слова, — воскрешенный капитан отец Федерико де Сойя пересек площадь Пьяцца-Сан-Пьетро, миновал изящные арки колоннады Бернини и приблизился к базилике Святого Петра. На бледно-голубом небе ослепительно сверкало солнце, было прохладно — единственный обитаемый континент Пасема находился на высоте полторы тысячи метров над уровнем моря; как ни странно, разреженный воздух был насыщен кислородом. Величавые колонны купались в солнечном свете, который создавал некое подобие ауры над головами людей, серебрил мраморные статуи, воспламенял пурпурные мантии кардиналов. В глазах рябило от сине-красно-оранжевых полос на костюмах швейцарских гвардейцев, которые замерли на посту у ворот. Посреди площади возвышался обелиск, соперничающий в красоте с пилястрами на фасаде базилики, а в сотне метров над площадью золотился огромный купол. Голуби, кружившие над мостовой, то и дело меняли цвет, становились то белыми на фоне небосвода, то черными — на фоне купола. Площадь кишела людьми: тут были простые священники в черных сутанах с розовыми пуговицами, епископы в белых мантиях с алым подбоем, кардиналы в багрянце и пурпуре; граждане Нового Ватикана в иссиня-черных костюмах и рубашках с кружевными манжетами, монахини в накрахмаленных платьях, напоминавшие чаек с распростертыми крыльями; офицеры в красно-черной форме Ордена, какую надел сегодня и де Сойя; туристы и гости, которым повезло оказаться на понтификальной мессе, напялившие свои лучшие наряды, в основном черного цвета, зато из самого дорогого материала, — эти наряды искрились и переливались на солнце. Толпа продвигалась к базилике, разговоры потихоньку смолкали, лица светились ожиданием, но улыбок не было — присутствие на таком событии требовало сосредоточенности.

Воскрешенного лишь накануне капитана де Сойю — а с того момента, как он покинул «Бальтазар», прошло четыре дня — сопровождали отец Баджо, капитан Марджет Ву и монсеньор Лукас Одди. Пухленький, приятный в общении Баджо руководил воскрешением де Сойи; худощавая, молчаливая Ву была адъютантом командующего космическим флотом Ордена адмирала Марусина; что касается Одди, несмотря на свои восемьдесят семь стандартных лет, по-юношески резвого и отличавшегося завидным здоровьем, тот являлся доверенным лицом и помощником Симона Августино, кардинала Лурдзамийского, первого министра Ватикана. Молва утверждала, что могущественнее кардинала Лурдзамийского только сам Папа, что лишь Симон Августино имеет прямой доступ к Его Святейшеству и что первый министр — человек необычайной проницательности. О могуществе кардинала говорило и то, что именно он был префектом Sacra Congregatio pro Gentium Evangelizatione se de Propaganda Fide,[69] легендарного Евангелического Братства.