ПЕСНИ ГИПЕРИОНА полностью

— Вернулась в Священную Империю, — сказал глава Гильдии торговцев. — Наши агенты, приближенные к кардиналу Лурдзамийскому, подтвердили, что Центру это известно. Она вернулась после смерти Его Святейшества… Знают только госсекретарь, Великий Инквизитор и командование Флота.

— Где она?

Исодзаки покачал головой:

— Если Техно-Центр это и знает, то не потрудился сообщить. Однако командование Флота вызвало того капитана — де Сойю…

— Центр предсказал, что он должен участвовать в поимке девочки, — едва заметно улыбнулась Коньяни.

— Ну и? — Исодзаки явно гордился своей ученицей.

— Закон Ома.

— Именно.

Женщина снова невольно прикоснулась к груди.

— Если мы первыми найдем девочку, мы получим рычаг… сможем вступить в переговоры с Центром. И еще средства — наши новые возможности… — Никто из руководства Гильдии не упоминал о секретном проекте вслух, даже в защищенных от прослушивания кабинетах. — Если у нас будет девочка и средства, — продолжила Коньяни, — у нас появится рычаг, чтобы потеснить Церковь в сделке Техно-Центра с человечеством.

— Если только мы выясним, что же дает Центру Церковь за контроль над крестоформами, — пробормотал Исодзаки. — И предложим то же самое… или нечто лучшее.

Коньяни рассеянно кивнула. Она видела, как все это связано с ее деятельностью координатора «Опус Деи».

«Любым путем», — внезапно поняла она.

— Тем временем мы должны первыми найти девочку… Флот, конечно, задействует свои средства, о которых никогда не узнают в Ватикане.

— Верно и обратное. — Исодзаки очень любил интеллектуальные игры.

— И мы тоже должны последовать их примеру, — сказала Коньяни, направляясь к лифту. — Все средства… — Она улыбнулась учителю. — Решающая игра на троих с нулевой суммой, так, Кендзо-сан?

— Именно, — кивнул Исоздаки. — Победителю достается все — власть, бессмертие, богатство, превосходящее всякое воображение. Проигравшему — полное разорение, истинная смерть и вечное рабство всех потомков. — Он поднял указательный палец. — Но игра — не на троих, Анна. На шестерых.

Коньяни остановилась у самого лифта.

— Я вижу только четверых… У Техно-Центра — свои причины первым отыскать девочку. Но…

— Мы должны допустить, что ребенок преследует собственные цели в этой игре, верно? И есть еще кто-то — или что-то, — кто ввел ее пешкой в эту игру… итак, вот вам шестой игрок.

— А может, это кто-то из пяти? — Коньяни улыбнулась. Она тоже любила азартные игры с высокими ставками.

Исодзаки кивнул и повернулся в кресле — смотреть сквозь прозрачную стену очередной восход. Он не оглянулся, когда закрылась дверь и Анна Пелли Коньяни уплыла в лифте из его кабинета.

Над алтарем Сикстинской капеллы Иисус Христос — лик Его неумолим и безжалостен — делит людей на праведных и неправедных, на благословенных и проклятых. Третьего не дано.

Кардинал Лурдзамийский, сидя в своем кресле под балдахином, разглядывал «Страшный Суд» Микеланджело. Христос на этой фреске всегда казался кардиналу устрашающим, властным и беспощадным — словом, идеальный наблюдатель за выборами первосвященника.

В маленькой часовне едва уместились восемьдесят три высоких деревянных кресла под балдахинами с восемьюдесятью тремя кардиналами. Оставшегося места как раз хватило для голограммы отсутствующих тридцати семи — если проецировать их по очереди.

Это было первое утро «сидения» кардиналов в Ватиканском дворце. Кардинал Лурдзамийский чувствовал себя свежим и бодрым — этой ночью он спал на жесткой кровати в своем Ватиканском кабинете, на завтрак монахини принесли ему в покои Борджа простую еду и дешевое белое вино. После трапезы все кардиналы собрались в Сикстинской капелле — каждый в своем кресле, занавески раздвинуты.

И вот час настал. Все кардиналы поднялись со своих мест. Рядом со столом декана коллегии кардиналов замерли голограммы тридцати семи отсутствующих. Из-за тесноты изображения были совсем маленькими — крохотные фигурки в кукольных домиках, парящие над полом, словно тени былого. Кардинал Лурдзамийский привычно улыбнулся: размеры изображений строго соответствовали рангу отсутствующих.

Папу Юлия всегда переизбирали единогласно. Один из помощников декана поднял руку: возможно, Дух Святой и направляет собравшихся, но без координации не обойтись. Рука опустилась, и восемьдесят три присутствующих кардинала и тридцать семь голограмм разом заговорили.

— Eligo! Отец Ленар Хойт! — закричал кардинал Лурдзамийский и оглянулся на кардинала Мустафу, выкрикивавшего те же слова из своей кабинки.

Декан коллегии кардиналов и его помощники замерли в ожидании. Выкрики были громкими и отчетливыми, но — и это совершенно очевидно — единодушия не наблюдалось. Впервые за двести семьдесят лет.

Кардинал Лурдзамийский не улыбался и не оглядывался по сторонам. Он и так знал, кто именно не стал выкрикивать имя Папы Юлия. Он знал, чем удалось подкупить этих мужчин и женщин. Он знал, чем они рискуют, и знал, что им почти наверняка придется расплачиваться. Кардинал Лурдзамийский знал все это потому, что именно он тайно дирижировал происходящим.