— Помнишь стихотворение рёкку, которому я научила тебя, когда ты была едва ли старше Рауля?
Я не могу удержаться от смеха.
— Ты научила меня десяткам рёкку, бабушка!
— Самое первое, — не сдается она.
Чтобы вспомнить стихотворение, мне требуется не более секунды. Я декламирую, избегая напевного речитатива, как учила меня бабушка, когда я сама была чуть старше Рауля:
Как счастлив яИдти в руке рукаС детьми,Чтоб свежей зелени собратьВ полях весны!Бабушка прикрывает глаза, и я вижу, что веки у нее тонкие, как пергамент.
— Ты любила это стихотворение, Катрин.
— Я и сейчас его люблю.
— А разве в нем говорится, что надо отправиться за зеленью на следующей неделе, через год или через десять лет, чтобы испытать счастье сейчас?
— Легко тебе говорить, старуха, — с улыбкой отвечаю я, любовью и нежностью голоса умеряя грубость слов. — Ты собирала зелень семьдесят четыре весны и будешь собирать ее еще весен семьдесят.
— Вряд ли так уж много. — Пожав мне руку еще раз, бабушка отпускает ее. — Суть в том, что важно пойти с детьми сейчас, в лучах сегодняшнего весеннего заката, чтобы собрать зелень быстро, к сегодняшнему обеду. Я приготовила твое любимое блюдо.
— Суп северного ветра?! — всплескиваю я руками. — Но порей еще не созрел!
— Созрел на южных равнинах, я отправила Лея и его мальчиков. Они набрали полный котел. Ступай же, собери весенней зелени, чтобы добавить в суп. Возьми малыша и возвращайся до темноты.
— Я люблю тебя, бабушка.
— Знаю. И Рауль любит тебя, малышка. Я уж позабочусь, чтобы круг не разорвался. Беги же.
Я просыпаюсь в падении. Я и не спал. Листья Звездного Древа на ночь заслонили солнце, и сквозь прозрачную стенку кокона видны сияющие звезды. Голоса не стихают. Видения не угасают. Это совсем не похоже на сон. Это шквал видений и звуков, тысячи голосов сливаются в едином хоре, и каждый взывает ко мне, жаждет быть услышанным. До сих пор я не помнил материнского голоса. Когда рабби Шульман кричал на Старой Земле по-польски и молился на идише, я понимал не только его слова, я понимал его мысли.
Я схожу с ума.
— Нет, милый, ты не сходишь с ума, — шепчет Энея. Она парит у теплой стены кокона, прижимая меня к себе. Хронометр показывает, что период сна в этом районе Звездного Древа почти закончился и уже через час листья переместятся, чтобы впустить в кокон свет солнца.
Голоса шепчут, бормочут, спорят, всхлипывают… Видения мелькают в глубине сознания, как вспышки в глазах после удара по голове. Я ловлю себя на том, что весь напружинен, кулаки сжаты, зубы стиснуты, жилы на шее вздулись, словно я сражаюсь с ураганным ветром или приступом боли.
— Нет-нет, — говорит Энея, нежно гладя меня по лицу. Пот парит вокруг меня едким ореолом. — Нет, Рауль, расслабься. Ты чрезвычайно чувствителен к этому, милый. Я так и думала. Расслабься — и голоса стихнут. Не держи их. Ты можешь этим управлять, милый. Ты можешь слушать, когда захочешь, и заставить их умолкнуть, когда потребуется.
— Они никогда никуда не уйдут? — спрашиваю я.
— Уйдут, но недалеко, — шепчет Энея.
В лучах солнца по ту сторону лиственного барьера парят Бродяги-«ангелы».
— И ты слушаешь это с детства?
— Чуть ли не с зачатия.
— Боже мой, Боже мой. — Я тру глаза крепко стиснутыми кулаками. — Боже мой…
