— Это чудовищно! — выкрикнул Великий Инквизитор. — Как и то, что вы сделали со мной.
— Было принято решение преподать вам урок, ваше преосвященство, — пожал плечами Альбедо.
Мустафа затрясся от ярости.
— Так вы и в самом деле считаете себя нашими хозяевами?
— Мы всегда были вашими хозяевами, — терпеливо вздохнул советник Альбедо. — Вы — гниющая плоть, вместилище обезьяньих мозгов… болтливые приматы, которые начинают разлагаться с момента рождения. Ваше единственное предназначение во Вселенной — служить повитухами высших форм разума. Тех, кто воистину бессмертен.
— Центр… — брезгливо процедил кардинал Мустафа.
— Отойдите, — распорядился Альбедо, — или…
— Или что? — рассмеялся Великий Инквизитор. — Или будете пытать меня, как эту несчастную, введенную в заблуждение? Или заставите свое чудовище снова забить меня до смерти? — Мустафа ткнул голографической рукой сначала в Немез, потом — в Альбедо и, продолжая смеяться, обернулся к Энее: — Ты все равно мертва, дитя. Скажи этому лишенному души существу то, что оно хочет знать, и мы положим конец твоим мучениям за считанные секунды, без…
— Молчать! — рявкнул Альбедо, вытянув руку и сомкнув пальцы в кулак.
Кардинал Мустафа застонал, схватился за сердце и рухнул на пол. Его голографический образ прокатился сквозь ноги Немез к окровавленным стопам Энеи и погас.
Кардинал Лурдзамийский и монсеньор Одди, сохраняя полнейшую невозмутимость, повернулись к Альбедо.
— Советник, — сказал госсекретарь вкрадчивым, заискивающим тоном, — не позволите ли мне вкратце допросить ее? Если мы не преуспеем, вы сможете сделать с ней что пожелаете.
Одно долгое мгновение Альбедо холодно-изучающе смотрел на кардинала, потом хлопнул Немез по плечу, и та отступила.
Лурдзамийский потянулся к изувеченной руке Энеи, словно желая пожать ее. Голографические пальцы погрузились в истерзанную плоть.
— Qued petis? — шепнул кардинал, и в десяти световых минутах от них, вопя и мечась в противоперегрузочном баке, я понял через знание Энеи: «Чего ты ищешь?»
— Virtutes, — прошептала Энея. — Concede mihi virtutes, quibus indigeo, valeum impere.
«Силы. Мне нужны силы довести до конца то, что задумала».
— Desiderium tuum grave est («Серьезное решение»), — ответил кардинал. — Quid ultra quaeris? («Чего еще ты ищешь?»)
Сморгнув кровь со здорового глаза, чтобы видеть собеседника, она негромко, но решительно произнесла:
— Quaero togam pacem. («Я ищу мира».)
Советник Альбедо снова рассмеялся.
— Ваше преосвященство, — саркастически заметил он, — неужели вы полагаете, что я не знаю латыни?
Кардинал Лурдзамийский оглянулся на человека в сером.
— Напротив, советник, я нисколько не сомневаюсь в ваших познаниях. Ее дух почти сломлен. Это видно по лицу. Но более всего она боится огня… А не зверя, которому вы хотите ее скормить.
Альбедо скептически посмотрел на него.
— Дайте мне пять минут, советник, — попросил кардинал. — Если не поможет огонь, натравите на нее своего зверя.
— Три минуты. — Альбедо отступил к Немез. Лурдзамийский попятился шагов на пять.
— Дитя! — Он снова перешел на стандартный английский. — Боюсь, тебе будет очень больно.
Он повел голографической рукой в воздухе, и из-под решетки вырвался столб синего пламени, опалившего голые ступни Энеи. Кожа запылала, обуглилась и потрескалась. В каземате запахло паленым мясом.
Энея, крича, рвалась из оков. Нижний конец железной крестовины раскалился, обжигая икры и бедра. Кожа вздулась волдырями.
Кардинал Лурдзамийский снова повел рукой, и пламя ушло под решетку; синие язычки словно притаились и сверкали как глаза голодных хищников.
— Ты испытала лишь малую боль, — вкрадчиво проговорил кардинал. — Как ни прискорбно, но при сильных ожогах боль не стихает, даже когда сгорают нервы и кожа. Говорят, это самая мучительная смерть.
Энея скрипнула зубами, удерживая крик. Кровь из разодранных щек капала на грудь… грудь, которую я ласкал и целовал… Заточенный в противоперегрузочном саркофаге в миллионах километров от нее, я вопил и неистовствовал в окружающем безмолвии.
— Телепортируйся прочь от всего этого, — ступив на решетку, посоветовал Альбедо. — Телепортируйся на корабль, который несет Рауля навстречу верной гибели, и освободи его. Телепортируйся на корабль Консула. Автохирург вылечит тебя. Ты проживешь с любимым долгие годы. Иначе тебе придется из-за своего упрямства медленно умирать в ужасных муках здесь, а Раулю из-за тебя — умирать жуткой смертью где-то далеко. Ты больше никогда не увидишь его. Никогда не услышишь его голос. Телепортируйся, Энея. Спасайся, пока не поздно. Спасай своего любимого. Через минуту этот человек сожжет твои ноги и руки, оставив только обугленные кости. Но умереть мы тебе не позволим. Я натравлю на тебя Немез, и она будет пожирать тебя. Телепортируйся, Энея. Прямо сейчас.
— Энея, — возгласил кардинал Лурдзамийский, — es igitur paratus? («Итак, ты готова?»)
— In nomine Humanitis, ergo paratus sum, — глядя кардиналу в глаза, отвечала Энея. «Во имя Человечества — готова».
