Я удивленно заморгал. Конечно, такое возможно. Я думал о своей отправке отсюда как о деле бесповоротном, как о межзвездном путешествии. Но Пасем — да и все другие планеты в обитаемой вселенной — всего лишь в шаге друг от друга, пока я жив. Если я вспомню музыку сфер и сумею телепортироваться снова. Если я смогу взять с собой спутника. Если это не одноразовый дар, который я утратил, сам того не подозревая. Теперь меня била дрожь. Заверив себя, что это от неумеренного употребления кофе, я дрожащим голосом сказал:
— Ага, нет проблем. Я тут пока пообщаюсь с отцом Дюре и Бассином.
Старый иезуит и молодой солдат стояли на краю небольшого кукурузного поля, рассуждая, не пора ли убирать урожай. Поль Дюре сказал, что склоняется в пользу немедленного сбора из-за любви к печеным початкам. Завидев меня, они заулыбались.
— Отец де Сойя отправляется с тобой? — поинтересовался Дюре.
Я кивнул.
— Пожалуйста, передайте наилучшие пожелания Мартину Силену, — попросил иезуит. — В прошлом мы с ним пережили немало интересных приключений. Я слышал о его так называемых «Песнях», но, признаюсь, читать их свыше моих сил. — Дюре широко улыбнулся. — Я так понимаю, законы Гегемонии о клевете потеряли силу.
— По-моему, он так долго сражался за жизнь, только чтобы закончить «Песни», — негромко сказал я. — Теперь он никогда их не закончит.
— Тому, кто хочет творить, никакой жизни не хватит, Рауль, — вздохнул отец Дюре. — Или тому, кто хочет просто понять себя и свою жизнь. Наверное, это проклятие человечества, но и благословение тоже.
— Как это? — спросил я, но ответить Дюре не успел: к нам подошел отец де Сойя. Его провожали прихожане. Все громко переговаривались, прощались и приглашали меня заглядывать в гости. Поглядев на черную сумку, я увидел, что священник положил туда, кроме контейнера с пеплом Энеи, и другие вещи.
— Тут чистая сутана, — пояснил де Сойя. — Смена белья. Носки. Немного персиков. Библия, бревиарий и все, что необходимо, чтобы отслужить мессу. Я ведь пока не знаю, когда вернусь. Я совсем не помню, как это делается. Не нужно ли нам чуть больше простора?
— По-моему, нет. Наверное, мы с вами должны держаться друг за друга. По крайней мере на первый раз. — Повернувшись, я пожал руки Ки и Дюре. — Спасибо вам.
Ки с улыбкой отступил, словно я собираюсь взлететь на ракете и он боится обжечься. Отец Дюре на прощание еще раз сжал мое плечо.
— Думаю, мы еще свидимся, Рауль Эндимион. Хотя вряд ли это произойдет в ближайшие два года.
Я не понял его. Я только что обещал вернуть отца де Сойю в ближайшие два дня. Но все равно понимающе кивнул, еще раз пожал ему руку и подошел к де Сойе.
— Должны ли мы взяться за руки? — спросил де Сойя.
Я положил ладонь ему на плечо, повторив жест отца Дюре, и проверил, не упадет ли скрайбер.
— По-моему, сойдет и так.
— Гомофобия? — осведомился де Сойя с озорной мальчишеской улыбкой.
— Нежелание выглядеть глупо слишком уж часто. — Я закрыл глаза, окончательно уверившись, что на этот раз никакой музыки сфер не услышу, что напрочь позабыл, как делается шаг через Бездну. «Что ж, — подумал я, — по крайней мере, если мне придется застрять здесь навеки, тут хороший кофе и замечательные собеседники».
Белый свет окружил и поглотил нас.
Я полагал, что мы выйдем из света в заброшенный город Эндимион, скорее всего — прямо рядом с башней старого поэта, но когда сияние Бездны померкло, стало совсем темно, и мы оказались в холмистой долине, обдуваемые ветром, шелестящим в высокой траве — мне она доходила до колен, а отцу де Сойе — почти до пояса.
— Удалось? — взволнованно спросил отец-иезуит. — Мы на Гиперионе? Это место не кажется мне знакомым, но я видел только часть северного континента, да и то больше одиннадцати стандартных лет назад. Но мы там? Гравитация вроде как раз такая, я помню… а воздух… Воздух… более душистый, что ли?
Я выждал минуту, пока глаза привыкнут к темноте, а потом сказал:
— Все в порядке. — Я указал на небо: — Вон те созвездия. Это Лебедь. Над ним — Стрельцы-близнецы. А вон то на самом деле называется Водонос, но бабушка всегда звала его Фургоном Рауля в честь тележки, которую я возил за собой на веревочке. — Я глубоко вздохнул и снова поглядел на долину. — Тут была одна из наших любимых стоянок. Когда я был маленьким. — Я опустился на одно колено, чтобы внимательнее осмотреть землю. — Следы протекторов. Максимум — двухнедельной давности. Видимо, караваны по-прежнему ходят этой дорогой.
Де Сойя, как ночной дозорный, неустанно расхаживал взад-вперед, шелестя сутаной в высокой траве.
— Далеко еще? — спросил он. — Мы дойдем отсюда до дома Мартина Силена?
— Ну, тут идти километров четыреста, — прикинул я. — Мы на восточной оконечности Пустошей, к югу от Клюва. А дядя Мартин живет в предгорьях плато Пиньон. — Я поймал себя на том, что назвал старого поэта так же, как его называла Энея, и невольно вздрогнул.
— Не имеет значения, — нетерпеливо сказал священник. — В какую сторону идти?
Да, отец-иезуит и в самом деле готов был немедленно отправиться в путь, но я положил руку ему на плечо.
