— Тейяра Второго? — спросил я, вспомнив, что, по отзывам, двести семьдесят девять лет назад Папа Тейяр Первый был добрым пастырем, правда, недолго, пока его не убили в первый раз.
Подождав, пока отец де Сойя наполнит его бокал, Дюре покачал головой. В глазах у него застыла та же печаль, что и в глазах де Сойи.
— Папская тиара не для меня. Лучше я проведу оставшиеся мне годы, пытаясь усвоить учение Энеи, слушая голоса мертвых и живых, заново постигая уроки смирения, преподанные Господом нашим. Долгие годы я был археологом и интеллектуалом. Настало время заново открыть в себе простого приходского священника.
— Аминь! — заключил слегка захмелевший де Сойя, выуживая из буфета новую бутылку.
— Значит, вы больше не носите крестоформ? — спросил я, обращаясь ко всем, но глядя только на Дюре.
Все трое отшатнулись, как от пощечины.
— Только люди недалекие и законченные циники до сих пор носят паразита, Рауль, — ответил Дюре. — На Пасеме таких очень мало. Да и на любой другой планете после Момента Сопричастности Энеи. Впрочем, у меня просто не оставалось выбора. Я был воскрешен в ватиканской часовне в самый разгар боев. Ждал, что вот-вот меня, как обычно, навестит кардинал Лурдзамийский или Альбедо… чтобы убить, как обычно. А вместо них этот человек… — Он указал длинным аристократическим пальцем на Ки, капрал поклонился и подлил себе вина. — Врывается этот вот человек вместе со своими повстанцами, все в боевых доспехах, с древними ружьями в руках. Он принес мне чашу с вином. Я знал, что это за вино. Я тоже испытал Момент Сопричастности.
Я ошарашенно смотрел на старого священника. «Даже пребывая по ту сторону жизни, в матрице пузырьковой памяти дополнительного крестоформа, даже во время воскрешения?!»
Отец Дюре кивнул, словно прочтя мои мысли.
— Даже там. — Потом, глядя на меня в упор, спросил: — Чем ты теперь займешься, Рауль Эндимион?
— Я прибыл на Пасем, чтобы отыскать пепел Энеи… она просила… однажды попросила…
— Мы знаем, сын мой, — кивнул отец де Сойя.
— В общем, — продолжал я, — после того, что случилось с замком Святого Ангела, это невозможно, значит, придется заняться другими делами.
— То есть? — с бесконечной добротой спросил отец Дюре. И вдруг в этой полутемной комнате с грубо сработанным столом, на котором мерцало в бокалах древнее вино, я разглядел могучую личность старого иезуита из мифических «Песней» Мартина Силена. И у меня не осталось ни малейших сомнений: да, это тот самый глубоко верующий человек, который распинал себя снова и снова на прошитом молнией дереве тесла, не желая принимать крестоформ. Истинный защитник веры. С этим человеком Энея была бы рада поговорить и поспорить обо всем. Я ощутил боль утраты с такой силой, что невольно опустил глаза, избегая встретиться взглядом с Дюре, да и со всеми остальными — тоже.
— Как-то раз Энея сказала мне, что у нее был ребенок, — выдавил я и тут же замолчал, не зная, было ли что-нибудь об этом в мыслях и воспоминаниях, переданных Энеей в Момент Сопричастности. Если да, они и так все знают. Я поднял глаза, но оба священника и капрал вежливо ждали продолжения. Нет, не знают. — Я собираюсь отыскать ее ребенка. Отыскать и помочь воспитать его, если мне позволят.
Священники удивленно переглянулись. Ки посмотрел на меня.
— Мы не знали, — сказал Федерико де Сойя. — Я изумлен. Все, что мне известно о природе человеческой, говорит за то, что вы были единственным мужчиной в ее жизни… единственным, кого она любила. Я еще ни разу не видел такой счастливой пары.
— Был кто-то еще. — Я рывком поднял бокал, собираясь осушить его весь, но бокал оказался пуст, и я аккуратно поставил его на стол. — Был кто-то еще, — повторил я уже спокойнее. — Но это не важно. Дитя… ребенок — вот кто важен. Я хочу найти его, если сумею.
— А вы хоть представляете, где он может быть? — спросил Ки.
— Нет, — вздохнул я. — Но я буду телепортироваться на все планеты бывшей Империи и Окраины, на все планеты галактики, если понадобится. За пределы галактики… — Я прикусил язык. Я был пьян, а на такие темы не следует говорить под хмельком. — В общем, вот куда я отправлюсь через пару минут.
— Вы устали, Рауль, — покачал головой отец де Сойя. — Переночуйте здесь. У Бассина найдется лишняя койка. Он живет в двух шагах отсюда. Давайте отложим разговор до утра.
— Мне надо идти! — Я хотел было встать, чтобы продемонстрировать свою способность к здравому мышлению и решительным действиям. Но комната закачалась и опрокинулась. Я ухватился за стол и замер.
— Ну, ничего — утро вечера мудренее. — Отец Дюре положил руку мне на плечо.
— Да, — согласился я, пытаясь стоять прямо. — Утро мудренее.
Потом пожал всем руки. Два раза. У меня опять слезы навернулись на глаза, но на этот раз не от горя, хотя горе никуда не ушло, оно всегда со мной, как симфония сфер, а от искренней радости. Я так долго сидел в одиночке.
