В том кошмаре за ним, как за его тезкой из знаменитой поэмы, гонялся оживший памятник. Только не кумир на бронзовом коне, а Кафка верхом на костюме. Он гонял бедолагу по безлюдной Староместской площади, и напрасны были взывания к медному Яну Гусу, равно как и к двадцати семи погибшим протестантам – памятники, похоже, сговорились. Метнувшись к часам с движущимися фигурами апостолов, он обратил взор вверх.
– Защитите! – возопил. – Это ж прямая ваша обязанность – защищать невинных от нечисти!
Движение фигур остановилось, даже скелет повернул череп в его сторону, а турок перестал качать головой.
– Это кто невинный?! – раздался сверху голос апостола Петра. – Ты, что ли?! Ну, насмешил! Ты виновен!
Остальные фигуры закивали головами, мол, виновен, а как же! А скелет проскрежетал:
– Если виновен, начинайте процесс!
– Эй, какой еще процесс?! – вскрикнул растерявшийся Мятлин.
– Тот самый… – плотоядно усмехнулся турок. – Только подсудимого будут звать не К., а М. За что его будут судить? Это неважно, важно, что М. виновен!
Памятник между тем приблизился вплотную, и Мятлин наконец разглядел, что наверху сидит Дарья Кладезь, а оживший костюм – не кто иной, как Жаки. Именно такой, безликой и жуткой, и должна быть госпожа инкогнито, а тогда ничего хорошего ждать не приходится…
Он побежал дальше, пытаясь скрыться в переулках, но за спиной по-прежнему слышалась звенящая поступь памятника. Не уйти! Выскочив на Карлов мост, он услышал зажигательный чардаш, что играли венгры, взялся было плясать (зачем, спрашивается?!), а памятник уже тут! Значит, надо на другой берег, потом ступеньки Вышгорода, еще ступеньки, и вот уже какой-то Замок (не тот ли?), куда он вбежал в последней попытке скрыться от монстра.
Большой зал Замка оказался заполнен людьми. Приглядевшись, он узнал в них участников конференции, на которой недавно выступал. Когда памятник ввалился следом, Кладезь ловко соскочила с костюма и устремилась к трибуне:
– Обвиняемый доставлен! – Проговорив это, она подняла колокольчик и трижды в него позвонила: – Теперь начинаем процесс! Где первый свидетель обвинения?
Оставшийся в дверях костюм поднял рукав, мол, я!
– Очень хорошо. Кому, как не вам, уважаемая Жаки, знать всю подноготную М.? Сам все выложил, трепач сетевой… Еще кто?
Когда в дальнем ряду поднялась мужская фигура, Мятлин с удивлением узнал старого (ну очень старого!) знакомого. Что здесь делает Самоделкин?! То есть Рогов?!
– Я протестую! – вскинул он руки. – Никакой он не свидетель! Он тоже обвиняемый, если на то пошло!
– Ну, это не вам решать, ху из ху. У нас ведь еще один свидетель найдется. Точнее, свидетельница. – Дарья всмотрелась в зал: – Свидетельница, вы здесь?
– Здесь! – ответил голос, который Мятлин узнал бы из тысячи.
А потом повторилось то самое: балетная кичка, покатые плечи, стройные ноги, только теперь никакой ошибки не могло быть. Когда она выходила к трибуне, сердце упало вниз, выкатившись из Мятлина, будто яйцо, прямо на каменный пол.
– Обвиняемый, – строго проговорила Дарья, – вы потеряли сердце!
– А оно ему не надо! – влез (влезла?) костюм-Жаки. – Раньше нужно было о нем думать!
Лариса двигалась к трибуне, а Мятлин чувствовал, как жизненные силы покидают его – нужно сердце или нет, а жизнь без него останавливается. «Не успеют…» – подумал он, падая на пол…
Погружение в прошлое начиналось со дня похорон, служивших своеобразным рубежом: до того была одна жизнь, после – другая. Именно похороны врезались в память, а не известие о гибели в страшной катастрофе под Уфой, когда в низине сошлись два состава и скопившийся там газ превратился в огненный смерч, за несколько секунд унесший сотни жизней. То было событие мирового масштаба (такая гекатомба!), и дикторы СМИ вещали об этом несколько дней. Ему же запомнилось не трехзначное число жертв – запомнился лакированный гроб, мать в черном и совершенно седой отец, вдруг возникший на похоронах. Светлана Никитична не могла скрыть застарелой ненависти к тому, с кем давно рассталась. Она не дала ему сказать слово у гроба, а когда отец задержался на могиле, скомандовала водителю: «Едем на поминки!» Растерянная физиономия этого высокого породистого мужчины тоже запомнилась; в расстегнутом пальто, он стоял по щиколотку в снегу, провожал глазами автобус, и холодный ветер трепал седые волосы…
Загадка заключалась в том, что воспоминание не умерло, хотя по закону жанра под названием «жизнь» должно было погрузиться в пучину повседневности и благополучно забыться. От той жизни отделяла целая эпоха, вместившая десятки новых знакомых, два брака, несколько мест работы, множество поездок – уйму всего! А поди ж ты, былая привязанность оживала в памяти все отчетливее, даже сказочная Прага не усмирила воспоминания.
