Песни китов полностью

В ее худосочном теле словно работала динамо-машина, заряжая заодно и партнера, так что Яблонскую можно было помещать в разряд тех, кто отдается с вдохновением. Или кто очень сильно старается, создавая иллюзию вдохновения, что было, пожалуй, точнее. Она выгибалась, хрипела, будто соитие происходило последний раз в жизни, но через пять минут, скрестив по-турецки тоненькие ножки, уже могла рассказывать анекдот или подшучивать над тем, кого только что зацеловывала. Такое больше характерно для мужчин, чей разум после завершающих содроганий быстро приходит в норму: пока женщина слушает эротическое эхо, пробегающее от макушки до пяток, партнер и в туалет сбегает, и перекурит. В этом смысле Яблонская была «своя в доску», что делало общение легче и одновременно труднее.

– Не утратил фаллического начала, молодец! – пыхала она дымом. – Жаль, оценить некому.

– Почему же некому?

– Так ты ведь один живешь!

– С чего ты взяла? А вдруг я женился, а жена просто уехала в командировку?

– Брось, женская рука в доме видна. А твоя квартира – жилище бобыля. И вообще ты никогда не женишься.

– Почему же? Вот возьму и женюсь… На тебе!

Яблонская расхохоталась:

– Волк на волчице не может жениться! А? По-моему, в рифму получилось: волк на волчице…

– Рифма есть, смысла нет! – парировал он.

– Не скажи, Женечка. Себя я хорошо знаю, потому все мужья и сбегали от меня через полгода. А тебя… Хорошо не знаю, но догадаться могу.

– О чем же?

– О травматическом опыте. Есть у тебя какой-то скелет в шкафу, о котором ты никому не рассказываешь. Ведь есть, правда? – Внезапно вскочив, она приблизилась к шкафу в углу и осторожно открыла дверцу. – Эй, скелет! Покажись на свет! Кажется, я опять в рифму, да?

– Пробило на вирши… – пробурчал он.

– Каждому свое: одну на вирши пробивает, другого романом проносит. – Сунув голову в шкаф, она с разочарованием захлопнула дверцу: – Нет тут скелета, наверное, он в твоем романе поселился. Может, дашь почитать? Тогда я сразу все пойму, я ж теперь психоанализом занимаюсь. А это, Женечка, очень серьезная штука!

– Да никакой это не роман… – забормотал Мятлин. – Так, наброски мыслей… И вообще это не закончено.

– Ну, хозяин – барин! – Она провела пальцем по дверце шкафа. – Убраться у тебя, что ли?

Он замахал руками – не надо! Если тут и был беспорядок, то после ее «уборки» он наверняка превратится в хаос, поэтому в качестве альтернативы Мятлин предложил Jameson. Они выпили, потом опять оказались на тахте, потом еще выпили, после чего Ида Рубинштейн, пошатываясь, отправилась в ванную.

Наверное, она была там долго, потому что вышла, изрядно потолстев. Да что там, натуральная кустодиевская купчиха, в которой едва узнавалась прежняя Машка Яблонская.

– Что это с тобой?! – вздрогнул Мятлин.

– А тебе скелеты подавай? Из шкафа? Что ж, хозяин – барин!

Купчиха хлопнула в ладоши, и тут же из шкафа выпрыгнул скелет.

– Вот он, родной… – с удовлетворением проговорила она. – Ну, расскажи нам про этого персонажа, – указала на Мятлина. – Всю его подноготную, так сказать, весь его травматический опыт. Сможешь?

– Попробую, – прошамкал череп. – Этого персонажа, как вы изволили выразиться, в юности ударили пыльным мешком по голове. То есть он утратил невинность в таких обстоятельствах, что это отразилось на всей последующей жизни. Не встречал он больше подобных женщин, понимаете?

– Как это?! – подбоченилась Яблонская. – А я?!

– Вы же хотите правду? Тогда, увы, должен вас разочаровать. К той женщине у него сохранялась постоянная тяга, и он ничего не мог с собой поделать. Убегал, пытался рвать отношения, а вот не получалось, и все! А тут еще соперник постоянно маячит на горизонте, представляете? Тоже травматик еще тот, и с такой же неуемной страстью к той же самой женщине!

– Что-то многовато травматиков… – пробормотала купчиха.

– Да их вообще сейчас пруд пруди! Такое время, знаете ли, гармоничная психика – редчайшее исключение. В общем, заработал юноша крест, который и тащит с переменным успехом. Какую-то классификацию женщин себе изобрел: старательные, никакие, вдохновенные…

Яблонская махнула рукой:

– Это я знаю! Но для романа всего этого маловато, как считаешь?

– Так у него же вроде роман.

– Типа, наброски мыслей?

– Типа, воплощение памяти. Хочется воплотить то, что было, восстановить детали, подробности, нюансы… Чувство вины не дает покоя.

– А у него чувство вины?

– Еще какое! Это по-нашему, по-достоевски – напортачить вначале, загнать человека в угол, а потом «наброски мыслей» на бумагу выкладывать!

На время утративший дар речи Мятлин вскинул руки:

– Я протестую! С какой стати вы занимаетесь этим идиотским психоанализом?! Кто вам дал право?! И вообще, я знаю этого скелета – он вовсе не из моего шкафа!

– Откуда же?! – в два голоса воскликнули незваные гости.

– Со Староместской площади! Он сбежал с колокольни с часами, так что пусть возвращается обратно!

Череп прямо перекосило от возмущения.

– Ну, знаете ли… Я всю жизнь просидел в этом шкафу! И вернуться могу только туда!