(Из вступительной статьи А. Ольшевского) Подводя итоги, мы имеем право сказать, что певцы революции по мере своих сил выполнили социальный заказ, который выдвинула перед ними эта бурная и красочная эпоха. Они оставили в наследство грядущим поколениям богатейший материал — документы эпохи, — материал, полностью не использованный и до настоящего времени. По песням революции мы теперь можем почти день за днем нащупать биение революционного пульса эпохи, выявить наиболее яркие моменты революционной борьбы, узнать радости и горести, надежды и упования не только отдельных лиц, но и партий и классов. Мы, переживающие величайшую в мире революцию, можем правильнее кого бы то ни было оценить и понять всех этих «санкюлотов на жизнь и смерть», которые изливали свои чувства восторга перед «святой свободой», грозили «кровавым тиранам», шли с песнями в бой против «приспешников королей» или водили хороводы вокруг «древа свободы». Мы не станем смеяться над их красными колпаками, над их чрезмерной любовью к именам римских и греческих героев, над их часто наивным энтузиазмом. Мы понимаем их чувства, мы умеем разобраться в том, какие побуждения заставляли голодных, оборванных и босых санкюлотов сражаться с войсками чуть ли не всей монархической Европы и обращать их в бегство под звуки Марсельезы. То было героическое время, и песни этой эпохи как нельзя лучше характеризуют ее пафос, ее непреклонную веру в победу, ее жертвенный энтузиазм и ее классовые противоречия.
ПОДБОР ТЕКСТОВ, ВСТУПИТЕЛЬНАЯ СТАТЬЯ И КОММЕНТАРИИ А. ОЛЬШЕВСКОГО
РЕДАКЦИЯ М. ЗЕНКЕВИЧА И АБРАМА ЭФРОСА
ВВЕДЕНИЕ Ц. ФРИДЛЯНДА
ACADEMIA
1934
Для знатных потемнели дни
При песне санкюлота…
Фашистская публицистика, выдающая себя за науку, считает исходным пунктом грехопадения европейских наций французскую буржуазную революцию. В борьбе с идеями революции конца XVIII века Альфред Розенберг в книге «Миф XX столетия» видит основную задачу «арийской» исторической науки. В своей «истории революций» «теоретики» и вожди фашистского переворота революции, классовой борьбе противопоставляют войну народов, как источник творческих сил нации. Это противопоставление революционной борьбы национальным войнам составляет краеугольный камень фашистской «философии истории».
Характерно, что и Каутский в своей последней книге «Krieg und Demokratie» в угоду контр-революции доказывает, что гражданская война является «абортом» революции и что идее террора и насилия должны быть противопоставлены идеи гуманизма и либерализма. Французская революция как гражданская война представляет поэтому, с точки зрения Каутского, некоторую историческую случайность, в которой огромную роль играла злая воля крайних якобинцев вроде Марата.
Обе эти оценки социального переворота конца XVIII века возникли в ходе классовой борьбы. Они являются продолжением споров вокруг революции, ожесточенной борьбы взглядов на протяжении XIX века, споров, которые переросли в вооруженную борьбу классов. Реакционный историк конца прошлого столетия Эрико в своей «Истории революции» (1883) доказывал, что поэзия революционной эпохи представляет собою нечто ценное только тогда, «когда она вскрывает христианские корни переворота, она бессильна и подла, когда обнажает свою собственную основу». В звуках «Ça ira» плебейское начало дает себя знать с особенной силой, в отличие от величественных звуков «Марсельезы», в которых, по словам Эрико, нашло свое утверждение государственное величие Франции. Памфлет на революции конца XVIII века Ипполита Тэна совпадает с реакционной тенденцией всей буржуазной историографии. В конце концов правое крыло буржуазной исторической науки на протяжении многих десятилетий подготовляло то варварское отношение к своему прошлому, которое получило оформление в полуграмотных ламентациях фашистской публицистики. Но и противопоставление революции гражданской войне, попытка всю историю социального переворота конца XVIII века представить как отклонение от какого-то нормального пути исторического развития унаследовано по традиции от мелкобуржуазной историографии.
По другим путям шла критика опыта буржуазной революции у Маркса, Энгельса и Ленина. Для них французская революция 1789–1794 годов оставалась великим буржуазным переворотом; они отмечали, что между социальным переворотом буржуазии и пролетариата лежит историческая пропасть. «Для своего класса, — писал Ленин, — для которого она работала, для буржуазии, революция эта сделала так много, что весь XIX век, тот век, который дал цивилизацию культуре всего человечества, прошел под знаком французской революции». Европейская буржуазия забыла свое прошлое. Ленин напоминает ей: «Английские буржуа забыли свой 1649 год, французы свой 1793 год. Террор был справедлив и законен, когда он применялся буржуазией в ее пользу против феодалов, террор стал чудовищен и преступен, когда его дерзнули применять рабочие и беднейшие крестьяне против буржуазии». Ленин настаивал на том, что эта революция «не отличалась дряблостью, половинчатостью, фразерством многих революций 1848 года. Это была деловая революция, которая, свергнув монархистов, задавила их до конца».
Кто был героем этой революции? Мирный буржуа, ее исторический гегемон, или представитель тех низов городской и сельской бедноты, которые в 1793 году установили революционную диктатуру? Для нас не подлежит сомнению, что не в крупной или средней буржуазии, а в бедноте следует искать ту силу, которая довела борьбу с феодализмом до конца и понесла знамя революции по всей Европе. Роль
