Наталья забрала все необходимые для бухгалтерии отчетности и вышла из дома старосты. Было уже достаточно темно. Но тем не менее ей удалось разглядеть нелепо распластавшееся у порога соседнего дома тело физика.
– Ах ты ж Боже мой! – воскликнула она и бросилась на помощь.
В какое-то мгновение ей показалось, что Петр Николаевич обрел сознание и узнал ее. Но спустя секунду он опять обмяк и сполз по калитке наземь. Бедной женщине ничего не оставалось, как взвалить его на себя и на подкашивавшихся от тяжести ногах затащить его в дом.
Увиденное внутри еще больше огорчило ее. Вокруг царил хаос – сваленные в углу книги вперемешку с одеждой и обувью. Зеленого цвета раковина. Полуоборванные занавески на окнах.
Наташа положила Петра Николаевича на кровать и еще раз осмотрелась по сторонам. Она заглянула в холодильник, провела пальцем по слою многолетней пыли на комоде и отчего-то улыбнулась.
– Ну, чего там? – поинтересовался Йонас Хенрикасович у жены, осторожно, с мертвецки бледным лицом покидая туалет.
Полина, наблюдавшая из-за занавески за происходящим у дома пьющего соседа, сообщила:
– Внутрь затащила. Он в тряпки. Она… даже и не знаю, Ваня… я не узнаю ее.
– Влюбилась! – сказал староста и попросил: – Натри мне свеколки.
– Дуры бабы! – отчего-то огорчилась супруга. – Ведь все хорошо было! Такой мужчина у нее был! Выправка! Характер!
– Не суди поверхностно, – предостерег ее муж. – Любовь – сея тайна велика!
Староста знал, о чем говорил: было время, когда их, казалось бы, нерушимый союз с Полиной чуть не распался под шквалом сердечных переживаний. Шквал породил приезд в город цирка шапито, где служила артисткой оригинального жанра белокурая двадцатилетняя пигалица. Йонас Хенрикасович посетил каждое представление и однажды даже проник на территорию цирка глубокой ночью с фонариком и топором.
Позже, исповедуясь в этом безумии духовнику, староста признался, что под гнетом дьявольских искушений зачем-то загодя приготовил в гараже пустую пластиковую бочку и два мешка негашеной извести.
Только неимоверным усилием воли, явно не без помощи свыше, Йонас Хенрикасович отказался от губительного намерения, выбросил топор в реку и на неделю заперся в храмовой сторожке, где омыл полы слезами раскаяния и стыда. И хотя подобного с ним больше никогда не случалось, он не мог стереть воспоминание о той пьянящей легкости, с которой он, шести десятков от роду, перепрыгнул двухметровый забор и сорвал, как спелую сливу, голыми руками кованый замок с петель запасного выхода.
Так что осуждение было последнее, что он мог почувствовать в отношении влюбленной сотрудницы.
Следующим утром собственная квартира поразила Петра Николаевича своей опрятностью. В ней явно кто-то как следует потрудился. Особо волнительно было обнаружить в холодильнике кусок сыра и полбатона докторской колбасы.
Основательно перекусив, физик вышел из дома, где немедленно столкнулся с Йонасом Хенрикасовичем. Тот как раз загружал в свой автомобиль стопки книг.
– Спешу поделиться с вами, как с верующим человеком, что у меня дома произошло чудо, – превозмогая головную боль, обратился Петр Николаевич к церковному старосте.
– Не спешите, – хмуро осек его тот, – это Наташа, наивная душа, произошла. Вам же, честное слово, должно стыдно быть. Уже таких рамок нет, которые вы не перешли.
Йонас Хенрикасович сердито сплюнул под ноги физика, сел в автомобиль и уехал.
– Ошибочка! – ухмыльнулся ему вслед Петр Николаевич. – Есть такие рамки. Полно еще. Но, как говорится: это дело времени. Обязательно перейду. Все будет, по самому большому счету будет.
Его взгляд упал на цветущие розы на участке старосты, и он ухмыльнулся вновь, правда, головная боль тут же заставила скорчиться, но превозмогая ее, он шагнул к дому старосты.
Путь ему преградила Лариса Петровна Кропоткина с серебряным подносом в руках.
– Лариса Петровна, – сразу предупредил физик старушку, – эту роскошь мне точно не сбыть.
– И не требуется, – отмахнулась она и заговорщически шепнула: – Тебя вчера Гаврилыч вспоминал.
– Я тут ни при чем, – заверил ее Петр Николаевич.
– Мое дело предупредить! – перехватила в другую руку поднос внучка отца анархии.
– Спасибо! – поблагодарил физик и спросил, кивая на поднос: – Где же вы все это берете, Лариса Петровна?
– В комоде беру, – ответила та, – но уже от ста семидесяти двух предметов осталось не больше ста пятидесяти. А что поделаешь – мне гроб нужен! На хороший гроб с пенсии собрать – это мне триста лет, как ворону, жить нужно.
– Так живите! – оптимистично предложил физик.
– Зачем? – обескуражила его встречным вопросом Лариса Петровна.
– Как – зачем? – растерялся он.
– Так – зачем? – хмыкнула старушка и поковыляла прочь.
Уверенное отрицание Ларисой Петровной одного из базовых инстинктов заставило Петра Николаевича задуматься о природе происхождения этого естественного для любого человеческого существа желания – жить.
