- Никто не собирается умирать, - сказал он. - Когда-то давно я был оптимистом. Я верил в чудеса. Но знаете ли, что случилось? Я постарел. А мир стал низменнее. Раньше я служил Богу и верил в него всем моим сердцем, до мозга костей, - глаза его слегка сузились, как будто он смотрел на что-то очень далекое через огонь, - как я сказал, это было очень давно. Раньше я был оптимистом, а теперь... Думаю, я стал оппортунистом. Я всегда хорошо мог судить, куда дует ветер, и должен сказать, что теперь сужу о Боге, или о силе, которую мы принимаем за Бога, как об очень-очень слабом. Гаснущая свеча, если хотите, окруженная тьмой. И тьма смыкается.
Он сидел неподвижно, просто глядя, как горит огонь.
- Вы говорите совсем не как священник.
- И я не чувствуя себя им. Я просто чувствую себя... измученным человеком в черном костюме с дурацким испачканным белым воротником. Это вас не шокирует?
- Нет. Не думаю, что меня теперь можно чем-нибудь шокировать.
- Хорошо. Тогда это означает, что вы становитесь менее оптимистом, не правда ли? - он хмыкнул. - Извините. Догадываюсь, что я выражаюсь не так, как Спенсер в Городе Мальчиков, а? Но те последние обряды, исполненные мною... от них во рту остался привкус пепла, и я не могу избавиться от этого чертова привкуса, - взгляд его скользнул вниз, к сумке Сестры. - Что это за вещь, которую я видел у вас прошлой ночью? Та стеклянная вещь?
- Это я нашла на Пятой Авеню.
- А можно посмотреть ее?
Сестра вынула ее из сумки. Камни, вделанные в стеклянное кольцо, вспыхнули яркими цветами радуги. Отражения затанцевали по стенам комнаты, и лица Сестры и Дойла Хэлланда стали пятнистыми. Он втянул в себя воздух, потому что он в первый раз мог наконец хорошенько рассмотреть ее. Глаза его расширились, искорки сверкнули в его зрачках. Он протянул руку, чтобы коснуться ее, но в последний момент отвел ее.
- Что это такое?
- Просто стекло и камни, сплавившиеся вместе. Но... прошлой ночью, как раз перед вашим приходом... эта вещи сделала нечто чудесное, нечто такое, что я не могу объяснить.
Она рассказала ему про Джулию Кастильо и понимание ими друг друга при разговоре на своих языках, когда их соединяло стеклянное кольцо. Он сидел, молча слушая.
- Бет сказала, что это волшебная вещь. Об этом я судить не могу, но знаю, что эта вещь довольно странная. Видеть, как она подхватывает биение моего сердца... А как она светится... Не знаю, что это такое, но я наверняка не выкину ее, будьте уверены.
- Венец, - мягко сказал он, - я слышал, как Бет сказала, что это может быть венец. Похоже на тиару, правда?
- Пожалуй, да. Хотя и не на такую тиару, какие выставлялись в витрине "Тиффани". Я имею в виду... она вся изогнута и выглядит колдовской. Я помню, как хотела сдаться. Хотела умереть. И когда я нашла ее, она заставила меня думать, что... Я не знаю, думаю, что это глупо.
- Продолжайте, - настаивал он.
- Она заставила меня подумать о песке, - сказала ему Сестра. - Песок, наверное, самая бесполезная вещь на свете, но вот посмотрите, во что может превратиться песок в правильных руках.
Она провела пальцем по бархатистой поверхности стекла.
- Даже самая бесполезная вещь может стать прекрасной, - сказала она. - Она лишь требует правильного подхода. Но созерцание этой прекрасной вещи и держание ее в руках заставляет меня думать, что я не такая бесполезная. Она заставляет меня оторвать от пола свою задницу и жить. Я раньше была тронутой, но после того, как нашла эту вещь... Я перестала быть ненормальной. Может быть, часть меня все еще ненормальна, я не знаю, но мне хочется верить, что не вся еще красота в мире умерла. Мне хочется верить, что красоту можно спасти.
- В последние дни я не так уж много видел красивого, - ответил он, кроме этой вещи. Вы правы. Это очень, очень красивый кусок утиля, - он смутно улыбнулся. - Или венца. Или всего того, во что вы собираетесь верить.
Сестра кивнула и стала вглядываться в глубину стеклянного кольца. Под слоем стекла нити драгоценных металлов горели как бенгальские огни. Биение света в глубоком светло-коричневом топазе привлекло ее внимание; она чувствовала, что Дойл Хэлланд смотрит на нее, слышала потрескивание огня и порывы ветра снаружи, но светло-коричневый топаз и его гипнотизирующий ритм, такой плавный, такой устойчивый, заслонили от нее все. О, подумала она. Кто ты? Кто ты? Кто ты?
Она заморгала от неожиданности.
Больше она не держала стеклянное кольцо.
И больше не сидела у огня в доме в Нью-Джерси.
Ветер кружил вокруг нее, и она чувствовала запах сухой, сморщившейся земли и... чего-то еще. Что это было?
Да. Она теперь поняла. Это запах горелой кукурузы.
Она стояла на обширной, плоской равнине, а небо над ней было закрученной массой грязно-серых облаков, сквозь которую выскакивали бело-голубые пики молний. Обугленные кукурузные стебли лежали у ее ног, и единственное, что выделялось среди этого страшного пустыря, был круглый куполообразный холм в сотне ярдов от нее, похожий на могилу.
