Сегодняшние два шоу были самыми тяжелыми в биографии Пашки Жарких. Дню, казалось, не будет конца. Он работал в полуобморочном состоянии. Происходящее видел, словно во сне. Не слышал ни музыки, ни аплодисментов. Механически жонглировал, выплясывал, выходил в положенные сценки. Отказаться от работы он не мог – был основным персонажем. К тому же глупость была его, а значит, и расплата – по точному адресу…
В коридоре, по пути в гримерную комнату, где мужская половина труппы облачалась в костюмы, Пашка в очередной раз встретился глазами с итальянкой из соседнего танцевального шоу, которая вот уже несколько месяцев посматривала на него с нескрываемым женским интересом. Она посторонилась, давая дорогу, ослепительно улыбнулась, обдав зелеными брызгами глаз, и обратилась к нему на с трудом узнаваемом русском.
– Эй, il ragazzo! Как тделя?
Пашка попытался выпрямить спину и в ответ мажорно улыбнуться. Вышло неубедительно…
– О! Capisco perfettamente! Tutto ё chiaro per me! Я понимаю! Как это… – Она направила невероятно красивые зеленые глаза, обрамленные пушистыми ресницами, к потолку. Эффектно пощелкала длинными тонкими пальцами, что-то припоминая. Вспыхнула очередной солнечной улыбкой, обрадовалась – вспомнила. – А! Куёво!.. – и победительницей посмотрела на представителя той державы, где это слово когда-то обрело жизнь и сегодня заменяет многие глаголы, прилагательные и даже существительные с местоимениями. Пашка от неожиданности оторопел, но мужественно выстоял и в этот раз. Жизнеутверждающе согласно кивнул, пробурчав:
– Ну… как-то так!..
Когда же он приковылял к себе в каюту, то даже не стал снимать грим. Понял, что снимет его вместе с обгоревшей кожей. Руки густо намазал каким-то подозрительно пахнущим снадобьем, подаренным сердобольными филиппинцами – сотоварищами по обслуживанию пассажиров круиза. Выдавил целый тюбик крема на многострадальную физиономию, замотал ее полотенцем. Долго выбирал бок, на котором можно было хоть как-то лежать, и наконец провалился в бездну Бермудского треугольника. Тот его мучил кошмарами до того времени, пока не зазвонил будильник. Снилась красивая итальянка, которая сдирала с него с живого кожу и, смеясь, интересовалась как ему – «molto bene» или по-прежнему «куёво»…
Где-то под днищем привычно плескалась вода, каюта покачивалась. Они опять плыли. Надо было снова начинать день. Он обещал быть таким же нелегким, как и предыдущий.
– То, что нас не убивает – делает сильнее! – покряхтывая, вспомнил Пашка расхожую мудрость, применимую к его сегодняшнему состоянию дел. – Нелегко нам, пчелам! И чего я не трутень!..
Будильник, как всегда, сыграл побудку неожиданно, на самом интересном месте…
Пашка нащупал пальцами ног на прохладном пластике каюты второй дублирующий выключатель. Руками пошевелить, поднять их выше головы было – не дай Бог!
Свет резанул по глазам. Новый день ворвался в каюту.
Пашка едва смог сесть на кровати.
– Ну? И как сегодня будем работать? Да-а, дела…
В дверь постучали.
– Родж! Иди на хрен! Я пошевелиться не могу!
Из-за двери бодро ответили:
– Главное, чтобы шевелилось то, куда ты меня послал. Я просто узнать, когда некролог вывешивать?
– Да пошел ты! Не дождетесь!
– Иду, иду! Как ты любишь говорить – не провожай!..
Пашка не с первой попытки встал, сделал несколько шагов. Даже сполоснул лицо – ничего, терпимо. Причесался. Снова стук в дверь.
– Что, адрес забыл, куда идти? Родж, сволочь бессердечная! – Пашка повернул стопор в двери. Открыл. Приготовил пару крепких слов и адрес нового пункта назначения, куда следует Веселому Роджеру доставить свое бренное тело. Рука застыла в приподнятом состоянии. На пороге стояла еще недавно снившаяся итальянка.
– Buongiorno dolcezza. Sei ancora vivo? – Она улыбалась во все свои тридцать два белоснежных зуба или сколько там у них.
Он стоял истуканом, как если бы сейчас увидел шедшую на него «волну-убийцу», о которой на корабле не говорил только ленивый. Пашка понял – если прозвучало «vivo», значит, тоже интересуются его перспективами на ближайшие сто лет.
– Здрасьте… – Он сделал попытку ожить. – Ой!.. – Пашка схватился за причинные места, которые единственные не пострадали в солнечном коллапсе и сейчас были не прикрыты – он всегда спал обнаженным.
– Wow! Una vista incredibile! Degno di nota! Bravo! Incredible show!..
Без перевода было понятно, что она впечатлена увиденным и ее личное утро задалось…
Пашка в секунду замотался в простыню и сейчас стоял перед ней как римский император.
– «Все прекрасное редко!» – Кивнула она куда-то чуть ниже середины белого изваяния в лице русского жонглера. – Это сказал Марк Тулий Цицерон, – Ее английский был практически без изъянов, – Как самочувствие, погорелец? – Она поиграла тюбиками кремов.
– «В мужестве два главных проявления: презрение к боли и презрение к смерти.»
– ?! – Итальянка приподняла брови в немом вопросе.
– Он же – Марк Тулий.
– В России знают, кто такой Цицерон? – У нее в очередной раз взметнулись брови. Она попыталась поаплодировать, но руки были заняты.
– О’кей! Ложись!
