Он слепо прошагала по одной из дорожек, лучами тянувшимися от поля. На развилке свернул к одному из домиков, ломая послушные ветви
Оторвал пуговицу с рубашки, нацарапал на стене дома круг, квадрат, восклицательный знак. Его словно током ударило — яснее, чем прежде, он чувствовала, как отзывается на Земле каждое движение.
Неважно рисует ли он геометрические фигуры, думает о Ляпе, пускает пузыри. Пух вошел в резонанс с Омегой — его шаги, взмахи ресниц транслируются за пределы: на Землю, Меркурий, на метеорит, сгорающий в атмосфере Альфарда. Хруст веток на морозе, предгрозовой запах озона, изумрудные волны приливов — он может приводить в движение эти чудеса.
Конечно, он не умеет в совершенстве управлять и очень сожалеет об этом.
прости Омега!
Но Омега сжалилась, снизошла. Она как своенравная лошадь уловила — от седока не дождешься нужной команды и принялась выполнять все, что он задумал, повинуясь не его неловким неуверенным тычкам, а исключительно его чувствам и сознанию.
«Если бы не Омега, я бы до конца времен оставался замороженным принцом, лунным пейзажем без пейзажиста».
Пух опустился на землю, прислонился к стене дома, раскинул ноги. Трава больше не казалась пластмассовой, небо безжизненным. Омега несла по волнам, повинуясь его воле.
Что бы Пух ни сделал, Земля отзывалась — ветер сорвал шапки с одуванчиков, ребенок соскользнул со ступеньки и вместо того, чтобы разбить лоб, отделался синяком на коленке. Пух везде и во всем. Приливы и отливы, грозы и засухи, радость и ненастье — результат его ювелирно отточенного воображения.
Так вот, что должен чувствовать Бог! Счастье. Безграничное, непреложное, всеобъемлющее. Восторг от такого элементарного и приятного Всесилия. Почему эти убогие торчки, прожив здесь столько времени, не освоили несложную технику, не настроились на Омегу, не откликнулись на ее призыв? Они не такие отзывчивые как я? Ни одного из них не посетил двойник с Земли? У них нет моего опыта изменений и сжигания мостов?
С каждой новой секундой, которую он могла продлить в вечность, действовать получалось полновеснее и точнее. Корректировать, не ломать. Не обухом — топнешь и сразу землетрясения, а аккуратненько — избавить от болезни, поднять уровень чистой воды в озерах, подавить сейсмическую активность.
Сначала Пух взялся за природные явления, оставив экономику и политику на сладкое.
Он скальпелем оперировал нутро миров. Омега подхватывала, реализовала. Теперь Пуха не беспокоило, как дальше жить с Ляпой, как вернуться на Землю. Достаточно быть просто взглядом на то, как слагается его счастье. Ничем иным стать не удалось и уже не хочется.
Он сделает так, чтобы судьбы Синицыной и Покрышкина там, на Земле, соединились. Они ненавязчиво сближались — ювелирными отрезками, закономерными переходами, невозможными совпадениями. Он виртуозно планировал каждую деталь, каждую комбинацию, каждое слово.
Нет ничего приятнее, чем составлять счастье
собственного отражения.
Счастье — производная
ювелирно отточенного воображения.
Пух настраивал пространства и процессы. Он чувствовал, как к пальцам прилипают ниточки семи миллиардов судеб. Он неназойливо подергивал их, совершенствуя и улучшая тех, кто подчинялся его воле. Дарил счастье достойным, отнимал жизнь у безнадежных сволочей. Земля должна превратиться в райский уголок — город сад, где нет несчастных, нет войн и авиакатастроф.
Настоящие, несоизмеримые ни с чем чувства. Случавшиеся до этого радости были бледным подобием, муляжом. С таким Счастьем нельзя возвращаться ни к обделенным жителям Омеги, ни к Ляпе, ввязавшейся в спор с Луиджи, ни к наивным жителям Земли, все еще уверенным в способности самим решать свои проблемы.
С Ним нельзя расстаться, нельзя обменять даже на соблазнительную близость с Ляпой. Синицина и Покрышкин послушно встретятся и полюбят друг друга на Земле. Значит, и здесь они вместе.
Глаза Пуха закрылся подрагивающими веками. В ближайший месяц им не суждено было приподняться.
Омегу нужно менять?
ПИФ побежал в сторону окраины. В голове гремел голос доктора Гоши: «Я тебя, гад, направил не революции устраивать, а оберегать. Обдурил, зараза! Прикинулся трусливой влюбленной несмышленой курочкой. Пандой недорезанной. А сам всю дорогу хотел устроить шоу демиургов».
ПИФ приказал голосу заткнуться.
Оставив за кормой последний однояйцовый дом, он перешел на шаг. Он будет идти три часа, не задумываясь, не останавливаясь, строго по прямой от поселения, стараясь не чувствовать, что убит горем.
ПИФ прибыл на Омегу, чтобы изменить все — этот замерший в неведомом пространстве — времени мирок, оставшуюся позади бурлящую кашу Земли, а вместе с ней и свою судьбу. Получилось иначе — он бессилен так же как во все периоды своей жизни. Он может создавать и двигать горы на Омеге, но это феноменальное могущество не влияет ни на что. Волшебник и волшебная палочка, которых выплюнули за сотни парсеков от того места, где они могут что — либо изменить.
