— И что же, вы это напечатаете? — Софья качнулась на стуле, обняв руками щеки.
— Не знаю, — сказал Гортов.
Спицин доел все пирожки. Как кот, он облизывал пальцы. Софья все больше краснела, потом ушла.
— Гортов, а дай телефон позвонить, — попросил, долизав пальцы, Спицин.
Гортов ощупал карманы. Телефон куда-то пропал.
— Потерял, наверное, — ответил Гортов рассеянно. «Черная сперма... черная сперма», — он раз за разом читал про нее.
В лужах плавали черные кроны деревьев, как головешки. В пруду слышались хрип, копошение, и Гортов жался к Софье, страшась. Софья разглядывала что-то в телефоне, и ее лицо подсвечивалось, и были видны крепкие губы и лоб, и ласковые смеющиеся глаза.
— Твой друг с работы прислал мне фотографию белочки. Смотри! Белочка! — показала она с восхищением. — И уточки. Смотри! Уточка!
— Он хочет тебя трахнуть.
Софья поморщилась и, двинув задом, слегка толкнула его. Гортов встал неудачно, и от толчка чуть не свалился в грязь. Он толкнул ее в ответ. Вцепившись друг в друга, они повалились в сырую листву. Что-то хлюпнуло под ногами. Было холодно, и налипала мерзлая грязь. Гортов снял с себя куртку и подоткнул под Софью.
«Подожди, стой, подожди».
— Почему? Зачем? Почему? — распаленный Гортов уже задрал платье ей и стащил с себя брюки.
— Ты тут... вляпался.
Гортов огляделся. Рукав был в свежем сером дерьме. Воняло невыносимо. Вдобавок только теперь они обнаружили молодую пару, смотревшую на них с другой стороны пруда с удивлением.
Они торопливо оделись.
— Оставь куртку, оставь... — быстро шептала Софья, почти синяя от стыда.
— Холодно же...
— Прошу тебя. Провоняешь.
В итоге, дойдя с комком куртки в руке до реки, Гортов спустил куртку на воду. Та надулась как парус и поплыла, унося зловоние.
— Весь измазался, и штаны, и рубашка, и в волосах... фууу...
Почему-то на Софью не попало ни капли, хотя она лежала снизу.
Ночью она говорила ему: «Милый мой, я твоя, твоя...», и смотрела большими плачущими глазами. «Моя», — соглашался, дыша ей на ухо, Гортов. Ветер свистел в оконной щели. Преждевременный мелкий снег падал.
За окном вступали в первую силу морозы, и холод конкистадорски захватывал келью — вгрызаясь в стены и пол, он пока не решался подобраться к тахте, возле которой стоял, в агонии, на последних жилах производя жар, слабый обогреватель, и где обогревали друг друга Софья с Гортовым.
Они почти не разговаривали, в особенности в постели, и общались прикосновениями. Софья любила лежать, повернувшись спиной, и чтобы Гортов ее как-нибудь беспрерывно трогал — гладил, небольно щипал, водил по плечу губами. Гортов все исполнял, улыбаясь от удовольствия.
Он думал: как удивительна жизнь. Вот ты решил, что человек умер: как будто его размололо в крошево на твоих глазах, как ветхое здание; что сам ты распался, от переживаний и времени, и жизнь перечеркнута навсегда, и лежит в руинах, и в обход нее будут строить другие здания; но вот оказалось, что все можно восстановить, до единой привычной черточки, так, что разницы не понять, только, быть может, под микроскопом. Как будто не было депрессии, и немощного лежания, и бегства в глушь, как будто он был тем самым, не пережившим смерть человеком. Он жил по-старому — вот девушка, и вот работа, он как отреставрированный доходный дом купца Григорьева — все тот же, только, может, теперь с парой стеклопакетов в окнах. Повернувшись набок, Гортов вспомнил отца Илариона, и он говорил: «Наши разработчики сейчас специальную программу делают — это бомба! Идешь ты по улице с телефоном, — он крутил перед ним айфоном с потухшим экраном, и его глаза светились, включенные от тысячи батарей. — Подносишь к любому дому и выбираешь год, 1650-й, к примеру, — и появляется голограмма. Дом, точно в том виде, в котором он был, и люди, совсем как настоящие! И они будут разговаривать как живые! Можете в это поверить!?».
Гортов радовался и трогал Софью, и больше не мог уснуть.
Спустя день обнаружился ранее неизвестный сосед.
Гортов сидел в одиночестве, хотя с Пьером и с интернетом, когда несколько раз настойчиво постучали в дверь. Дверь была не заперта, и приоткрылась от стука, и в проеме показалась чья-то непрошеная голова.
— Займите, юноша, денег. На пьянку, — сказал голова, оказавшаяся плешивой.
— Вы кто? — Гортов привстал, а Пьер, испугавшись, сунулся под тахту.
Золотозубо-прогалинный рот широко улыбнулся. Затем показался и весь сосед, инвалид на пластиковой ноге и с беззвучно стукающей по паркету палкой. Подпрыгивая, он влез уже грудью в проем, но все не решался войти за порог, хотя глядел очень нагло. Мол, смотри, какой я честный. Не маме на операцию. Не «подайте на хлеб». А, подумать только, выпить! Гортову не по нутру была эта новая искренность. Он закрыл дверь.
Постучали снова.
— Ты чего, э?
Постучали уже кулаком.
— Подай бывшему депутату Госдумы, сука! — Реактивно наглея, кричал сосед.
— Уходите! — Думал, что смело воскликнет Гортов, а голос сорвался вдруг. Но сосед все же повиновался.
