Софья нахмурилась, отвернулась к окну.
— Я думала, ты ушел с ним, — сказала. Софья сняла тряпку с щетки и с размаху бросила в воду. Грязные брызги оказались у Гортова на сапогах.
Гортов спустился по лестнице с тихим призывом: «Пьер... Пьер... Пьер».
Свиньи не было слышно.
На улицу уже опустилась ночь, неожиданно теплая. В свете дальних высоких фонарей, несших малиновый свет, казалось, что на Кремлевских зубцах висят стрелецкие головы, и смотрят на Гортова. Из темноты вдруг вывалился чернорубашечник в распахнутом чужом полушубке, с двухлитровой пивной бутылкой в руке. Неловко, порывисто он подошел к Гортову и сказал хрипло: «Ты чего здесь делаешь, гнида? А ну спать!».
Гортов помотал головой. Спать он не мог, нужно было искать Пьера.
Но парень уже шел назад, булькая и дергаясь всякий раз всем жилистым телом; он прошел по уходящей на холм просеке, пнул по пути истукана Столыпина с какой-то живой яростью, как будто тот ему навредил персонально, и скрылся во тьме, невидимый, но еще долго икающий.
Гортов всю ночь искал Пьера в кустах и деревьях, ходил и к реке, — вдруг Пьер хотел насладиться видами, — пересек все дорожки, телефонным слабеньким фонарем светя по земле. Нигде не зажглось ни одного окна, и ни одна живая тень не пошевелилась, только на склоне будто бы стоял человек с собакой, но по приближении оказалось, что это просто обломок столба с торчащей из него деревяшкой.
«Куда бы я пошел, если бы был карликовой свиньей?» — с совершенной серьезностью думал Гортов, а над ним вертелись звезды, ласково хохоча. Перемазавшись в почве, хлюпая грязью, Гортов вернулся домой без Пьера.
Светило солнце, но и шел снег. По брусчатке звонко, словно зубами, стучали лошади. Ветер приносил с мусорной ямы ее аромат.
Сосед-алкоголик жарил во дворе мясо.
— Шашлычку? — запенилась на лице улыбка, словно с лица он не вытер шашлычный жир.
— Это что, свинина? — спросил Гортов, подтянувшись, ослабнув голосом, как будто по внутренностям провели смычком.
— Конечно, нет: свинину мне религия кушать не позволяет, — сказал сосед, чуть не прыгая от удовольствия.
Гортов побежал скорее к Славянскому дому.
Стройка в Слободе полностью остановилась. Стояли памятники, как мумии, замотанные в газеты и тряпки, валялись лопаты, кирки, и в мусорке Гортов нашел даже бензопилу. Безудержно сыпался снег. В выходной опять была воскресная школа. Гортов и Софья вместе с детьми побывали в ней.
Был день давно намеченного пикета против абортов, и «Русь» вышла стоять на Новый Арбат. Были плакаты «Не убий» и «Нет гей-парадам». Женщин не было, только чернорубашечники в синих шинелях топтались на месте, не разговаривая между собой.
Неразличимый с тяжелым небом, навстречу тянулся ОМОН. ОМОН становился ближе. Майор что-то сказал в мегафон, ни слова было не разобрать, одно шипение.
— Что такое, — встревожился Северцев.
Вдруг схватили и потащили ближайшего юношу с флагом.
— В строй! Становитесь в строй! — закричал Северцев. — У нас есть документ! Где документ!
Чеклинин протянул, ухмыляясь, папочку.
— Ничего не знаем, — проговорил майор, приблизившись. — Расходимся.
И опять захрипел мегафон: «Граждане, расходитесь! Ваш митинг не согласован». Полицейские потянули руки к стоявшим по краям чернорубашечникам. Те отступали, не в силах сомкнуть ряды.
— Продались жидам! — реагировал Северцев. — Убери! Убери руки!
Он бегал вдоль ряда. Юноши жались друг к другу. Их выхватывали. Кто-то уже бежал к метро.
— Стоять! Всем стоять! Строй держать! — Северцев несся, и волосы развевались. — Погоны потеряете все! Все как один!
Майор ухмылялся, хотя и нервно.
— Убери руку! — вдруг зарычал молодой парень с нежной каемкой усиков. — Форму не тронь!
— Уберите...
— Нет, не уберу.
— Уберите...
— Не уберу...
— Убе...
— Не уберу! Не уберу! Не уберу!
— Кто приказал? Он завтра будет висеть! — Северцев метался, как тигр, по залитой ледяным солнцем площади. — Я требую прокурора! Набери его...
Чеклинин исчез. Чья-то рука протянула ему мобильный. Включив громкую связь, он кричал:
— Игорь Петрович! Игорь Петрович! Да что же это...
Полицейский рванул за рукав, и мобильный выпал в канаву.
— Что вы творите, мерзавцы! — патетично и страшно, весь бело-красный от злого ужаса орал Северцев. Трещала материя. Кого-то несли. — Все продали, негодяи! Продались еврейскому капиталу!.. Моя Родина — Царская Россия! Пушкин и Достоевский! Тютчев! Лермонтов Михаил!
— Вы же взрослый человек, — жаловался майор.
В толпе метался оператор. Заметив его, Северцев руководил:
— Все снимай до последней капли! Жестоко поплатитесь...
— Расходитесь... — повторял майор.
— А где ваша бумага?
— У нас приказ...
— А где приказ? Звонок одного сиониста другому — вот весь приказ! Ты кому служишь, майор? Кому служишь? Ты русский? Ты какой национальности? Ты зачем это делаешь, мальчик? Я же артист!
Схватили и потащили еще чье-то тело.
— Вы нарушили указ президента! В своей Валдайской речи...
