Моя комната была ближайшей к ресепшену, которого не было. Это был тонкий ломтик когда-то большой комнаты, нарезанной частей на пять — очень узкая, но с высоким потолком, путь к окну полностью перекрывала кровать, слишком широкая для одного человека. Маленький переносной телевизор стоял на тумбочке прямо у двери и, входя, невозможно было его не стукнуть. Бросив сумку и пальто под ноги, я перелез через кровать и забрался на подоконник. Был установлен стеклопакет, но ледяной воздух все равно дул из какой-то щели. Из номера открывался вид на противоположный дом. Окно в мансарде дома было разбито, и из него вылетали голуби, ввинчиваясь в метель. Я посмотрел на бутылку сухого вина, которую решил захватить в дорогу, но понял, что совсем не хочу напиваться.
До сумерек я просто сидел на подоконнике, а потом забрался под одеяло и погрузился в тяжелый сон с бесцветными обрывочными сновидениями. Я слышал, как кто-то неумело и нервно дергает струны гитары, как кто-то бегает по коридору с непринужденным хохотом, кто-то тихо мычит и переставляет шахматы, наконец, я услышал резко нахлынувшее оживление в коридоре, и вскоре последовал стук в дверь.
Я моментально вскочил и пошел открывать, но нетерпеливые гости успели постучать еще дважды. На пороге стояли веселые и незнакомые мне люди, среди которых я разглядел и метрдотеля Мишу. Лица их были юные, свежие, неприятные — у одного так и вовсе на лице были отвратительного вида маленькие вспотевшие усики, всклокоченные, как пух на подмышках. С ними была только одна девушка, довольно крепкого сложения, со стрижкой каре, напоминавшей парик.
— Обслуживание в номерах, — сказала она хрипловатым голосом, достав коробку белого вина из пакета, который послушно держал парень с усиками.
— Пойдемте пить, — расшифровал он.
Мне удалось отказаться. Я снова забрался на подоконник, перескочив через кровать. Из мансарды напротив все вылетали голуби, и некоторые возвращались назад. Метель прошла, и теперь улица казалась омертвело-недружелюбной, грубо высеченной изо льда. Я уснул прямо на подоконнике, а потом, замерзнув, свалился в постель. В коридоре невыносимо шумели, женский голос пел казацкую песню. Я посмотрел на часы — дело шло к трем утра. Вероятно, это никого особенно не беспокоило, потому что пение продолжалось и даже усиливалось — присоединился второй, высокий мужской голос, который я опознал как Мишин. Спать стало невозможно, и я просто лежал, скрючившись от тоски и холода. Я дрожал. Казалось, они хотят выкурить меня во что бы то ни стало, даже если это будет им стоить драки и визита полиции. Но у меня не было сил противостоять им. Даже просто открыть дверь и попросить не петь или петь потише. Наконец, соседи сверху и снизу стали стучать. Залаяли псы на улице. Постепенно все как-то угомонилось, но я не спал и ворочался до утра.
На следующий день Миша деликатно поскребся в комнату и спросил, нужно ли мне чего-нибудь. Я попросил обыкновенный пустой чай.
— Знаете, это уже перебор, — сказал я, когда он вошел с чашкой.
— Честно говоря, все вышло из-под контроля. Просто у нашей Люси, вы ее видели, трудный период, мы хотели ее подбодрить.
— Отравив мне жизнь? — сказал я и осекся, почувствовав легкие истеричные нотки в голосе.
— Я бы не стал так драматизировать. Мы же не знали, что вы такой... Ну такой самодостаточный. Теперь будем знать, — он примиряюще улыбнулся. Мигнули наглые глаза цвета плохо заваренного чая.
— Это не обязательно, — я вздохнул. Казалось, нет ничего легче, чем сказать в лицо этому «метрдотелю», что я съезжаю, но я выразился витиевато, весь покраснев. — Наверное, в этой ситуации мне лучше съехать.
— Вы заплатили за пять ночей, — тихо сказал метрдотель.
— Я сожалею.
— И я. Мы не возвращаем бронь.
— И что, если я захочу съехать прямо сейчас, вы ничего не вернете?
Он задумался, поковыряв пальцем во рту, и сказал наугад:
— Можем вернуть двадцать пять процентов.
Это было мошенничество. Но, говорю же, я был подавлен. Воевать не было сил.
— Я останусь. Надеюсь, ничего подобного не повторится.
— Я сам в шоке, поверьте мне.
Я хотел было напомнить ему, что он метрдотель, и вместо того, чтобы находиться в шоке, ему следовало принимать меры, и уж во всяком случае не присоединяться к ночному пению.
Хотелось, чтобы он поскорее ушел, и я с тоской поглядел на подоконник. Мне нравился подоконник, и мне нравился вид из окна. Если, устроившись на нем, отгородиться от комнаты шторой, и притвориться, что не существует ничего, кроме меня и этого вида, наступала до некоторой степени гармония.
— Вам нравится вид? Отсюда можно разглядеть Исаакиевский собор, если встать справа на край подоконника.
— Есть риск голову размозжить. Хотя это было бы очень кстати, — я повернулся к нему. — Есенин в свою последнюю ночь в гостинице «Англетер» тоже смотрел на Исаакиевский собор перед тем, как повеситься. Это последнее, что он видел. Представляете, ночь, он болтается и глядит на все эти купола, а потом задыхается.
Метрдотель Миша почесал затылок.
