План, который разработали для ареста Пестеля Чернышев, Киселев и Витгенштейн, хорошо известен. Прежде всего его надо было изолировать от преданных ему сослуживцев — солдат и офицеров Вятского полка. Арест Пестеля в полковом штабе мог спровоцировать стихийный бунт. Поэтому Витгенштейн пишет своему бывшему адъютанту предписание немедленно явиться в Тульчин. Чтобы не вызвать у Пестеля подозрения, такое же предписание посылают и бригадному генералу Кладищеву. Внешне все выглядит более чем обыденно: Вятский полк должен был вскоре заступить в караул в Тульчине, и его командира (вместе с бригадным генералом) вызывали в штаб для получения инструкций.
Дежурный генерал 2-й армии, генерал-майор Иван Байков в тот же день получает от Витгенштейна предписание следующего содержания: «Коль скоро прибудет к заставе полковник Пестель, то прикажите прямо отвезти его в ваш дом и объявите ему моим именем, что он арестовывается и должен под арестом находиться у вас впредь до приказания».
Получив предписание главнокомандующего, Пестель понял, что оно означает арест. Некоторое время он колебался, ехать или не ехать в штаб. У полковника имелись объективные причины не исполнить приказ: он был серьезно болел. Лорер вспоминал: позвав к себе генерала Кладищева, командир полка объявил ему о своей болезни и о невозможности явиться в Тульчин. Однако, согласно мемуарам того же Лорера, в конце концов Пестель все же «решил отдаться своему жребию» и в ночь с 12 на 13 декабря уехал в главную квартиру.
13 декабря в 6 часов вечера полковник появляется в Тульчине. У городского шлагбаума его уже ждет жандарм, который передает требование Байкова немедленно прибыть к нему. Пестель повинуется.
«Господин полковник Пестель при объявлении мною ему ареста был мною обыскан и никаких как при нем, так и в чемодане и ящиках бумаг не оказалось, один только при нем ключ, который мною от него отобран, и у сего имею честь представить. Сей ключ, по объявлению господина Пестеля, от стола, отперши который, изволите найти другой, от шкапов», — рапортовал Байков Киселеву. При этом дежурный генерал вызывает врача: болезнь Пестеля усилилась.
Прежде чем допустить врача к арестанту, от него была взята расписка следующего содержания: «По случаю пользования моего от болезни господина полковника Пестеля обязуюсь сею подпискою как от господина Пестеля не брать никаких писем и записок, так ровно и ему ни от кого не приносить, о чем и подписуюсь. 1825 года декабря 13 дня. Дивизионный доктор Шлегель».
Очевидно, что Шлегель остался верен этому обязательству. По крайней мере, нет никаких сведений о том, что от врача тульчинские заговорщики получили какие-либо сведения о своем арестованном лидере.
В тот же день Чернышев с помощью Киселева и Майбороды проводит безрезультатный обыск в доме Пестеля.
Однако Киселев, активно сотрудничая с Чернышевым, явно недооценил опытность и аморальность генерал-лейтенанта. Согласно сведениям историка-эмигранта Петра Долгорукого (восходящим к мемуарным рассказам князя Волконского), Чернышев, увезя начальника штаба в Линцы, приказал сделать тайный обыск и в его собственной квартире. Исполнял этот приказ некий «полковник фон-дер-Ховен», приехавший вместе с Чернышевым арестовывать южных заговорщиков.
По словам Долгорукова, фон-дер-Ховен «захватил» личные бумаги начальника штаба и принес их Витгенштейну. «После осмотра и выборки этих бумаг добрый старый Витгенштейн воскликнул: «Он погиб, наш бедный Киселев! Он пойдет в Сибирь». С молчаливого согласия главнокомандующего Ховен бросил бумаги в огонь — и «Киселев никогда не забывал этого благодеяния».
Это свидетельство редко попадает в поле зрения историков — скорее всего, потому, что ни подтвердить, ни опровергнуть его до сих пор не представлялось возможным. Между тем барон Константин Ховен — реальное действующее лицо тех событий. Правда, он не был полковником и не сопровождал Чернышева в его поездке. В чине штабс-капитана Ховен числился в Гвардейском генеральном штабе и в 1820-х годах служил квартирмейстером в главной квартире 2-й армии.
Из архивных свидетельств выясняется, что он, скорее всего, не состоял в тайном обществе, но знал многих его участников. Барон был, например, дружен со штабс-капитаном Иваном Фохтом, сосланным по приговору Верховного уголовного суда на вечное поселение в Сибирь. Когда Фохт был арестован и содержался в Тульчине «в особых покоях под строжайшим караулом», Ховен «доставлял ему пищу» и «желал даже его видеть».
Ховен имел прямое отношение и к тульчинскому расследованию: именно ему сдавали дела арестованные квартирмейстерские офицеры. В январе 1826 года за свое сочувствие заговорщикам Ховен едва не лишился офицерских эполет. До сведения армейского начальства дошло, что арестованные в январе братья Бобрищевы-Пушкины написали письмо родителям. По их просьбе барон должен был отправить это письмо по адресу в марте — в том случае, если к этому времени братья не вернутся в штаб.
