Пестрые истории полностью

Был во дворце один темный коридор, а в его самой темной части была одна темная-претемная будочка; вот сюда-то придворные дамы заглядывали время от времени. Таубманн раздобыл ведро сажи и старательно вымазал толстым слоем отверстие в сидении. Подождал несколько дней и, когда женщины по обыкновению опять начали его поддевать этой пословицей, отозвал курфюрста в сторону и что-то пошептал ему на ухо. Тот разразился смехом, что вызвало любопытство его супруги. Таубманн скромно заметил, что у дам нет причины уделять столько внимания восхвалению вещей средних. Курфюрст опять что-то шепнул супруге, на что та приказала дамам пройти в соседнюю комнату. Там старшая гофмейстерина произвела досмотр и подтвердила, какому низкому и подлому покушению они подверглись.

Не забудем: с тех пор много воды утекло…

Что касается варианта поисков фиалки, то здесь история такова.

Таубманн после вкуснейшего придворного обеда вышел в парк подремать и растянулся под кустом. И тут заметил, что к нему, прогуливаясь, приближаются придворная дама с кавалером. Любезничают, хотят посоревноваться, кто скорее найдет в траве первую ягодку земляники. Речь шла даже о поцелуе, который получит в награду рыцарь, если окажется счастливчиком. На том разбежались. Юнкер — а его Таубманн почему-то особенно не любил — искал ягоду поблизости, вдруг от радости подпрыгивает: крупная красная ягода заалела ему навстречу. Он накрывает ее шляпой и бежит звать свою даму.

Об остальном можно догадаться. Таубманн ягоду съел, а ее подменил известным продуктом обмена.

Только кувшин по воду ходит, пока не треснет. Знаю, довольно старая и затасканная мораль, такая повсюду найдется в кладовых народной мудрости. И все же прибегаю к ней, потому что где-то прочел, что один немецкий князь осадил этим сравнением своего слишком самоуверенного любимца, на что тот ответил так: «Только мой кувшин не на колодец ходит, а прямо к винной бочке». Памятуя о хозяйских погребах, Таубманн мог бы сказать и о себе так же, да только его кувшин все-таки треснул.

Однажды в подпитии он все же перегнул палку, и курфюрст сильно рассердился. Вытурил его из дворца и запретил попадаться ему на глаза. И это были не пустые слова. Всем стражам, лакеям и псарям было строго-настрого наказано, если Таубманн только посмеет ступить на порог, спустить на него собак. А дело было нешуточное, потому что в те времена, когда охота была главным развлечением крупных феодалов, целые своры охотничьих псов крутились и во дворе, и в дворцовых коридорах, и даже в личных апартаментах курфюрста.

Советник по увеселениям печально повесил нос. Едва ли оставалась надежда, хоть когда-нибудь вернуть княжью милость. Но память о придворной кухне, дорогих подарках и прочих разностях оплодотворила его ум. Он раздобыл трех живых зайцев, спрятал их под плащом и полный решимости отправился во дворец. Едва ступил во двор, как псари натравили на него с полдюжины охотничьих собак. Таубманн стойко встретил дико гавкающую свору и в подходящий момент швырнул им навстречу одного зайца. Первая псовая атака была отражена. Напрасно кричали на собак псари, вся свора кинулась за зайцем, а профессор без помех прошествовал до самой лестницы.

Там опять псовая атака, еще один заяц у охотничьих собак опять победил древний инстинкт, — пока они погнались за зайцем, Таубманн стремглав взлетел вверх по лестнице. Зная дорогу, он направился прямо в тот покой, где курфюрст в обществе особо приближенных к персоне псов отдыхал от дел государственных. Государь не мог поверить своим глазам, кровь бросилась ему в голову и он в гневе натравил своих верных телохранителей на дерзновенного. — Третий заяц вперед, собаки за ним, князь схватился за живот и простил.

Профессор Таубманн продолжил житье парасита, мог вдосталь лизать пятки хозяину и щелкать по носу придворных.

Как-то раз, слоняясь по дворцовым коридорам, он оказался впереди одного важного вельможи.

— Возмутительно, — вознегодовал тот, — нынче всякий дурак впереди человека ходит.

— Ну, я лично не так чувствителен, — сказал Таубманн и вежливо пропустил вперед высокородного господина.

Да, только в другом месте читаем нечто подобное, случившееся с поэтом и переводчиком Клеманом Маро[63], таким же образом пристыдившего одного спесивого придворного шаркуна.

И вот так с большинством шуток придворных дураков. Ученые, изучающие литературные анекдоты, обнаружили, что, к примеру, идея создания «книги дураков» исходила не от Трибуле: в испанском сборнике XIV века речь о ней уже заходила. Мало того, она обошла пол-Европы, удалось разыскать двадцать три ее варианта.