Пьесы полностью

А н и с ь я. Ну, полегчало? (Заглянула в глаза.) Ой нет! Глаза шальные! К солнцу, значит? Ярыг дразнишь? Они живо царю стукнут, а то и сами на дыбу вздернут. Ученые! Мало тебя на войне били? Опять за свое?

В а с и л и й. Без своего-то кто я? Вчерашний ветер. Со своей особиной — че-ло-век. Полечу… на земле тускло, уныло, кляузой пахнет, склокой. А там светло, там чисто! Полечу!

А н и с ь я. Не боишься? Вдруг упадешь?

В а с и л и й. Упасть не страшно. Страшно не взлететь. Люди-то должны знать дорогу в небо. На сквозняке всю грязь из души выдует. Глаза от болони очистятся. Светлым оком на землю глянут, праведным оком!

Е г о р (он давно уж прислушивается к разговору). Меня научи, анафема! Видишь, ноги-то как колоды! Научи, и я летать стану.

В а с и л и й. Ты и на земле счастливый. Синь в глазах, ясень!

А н и с ь я. Какое уж счастье! Увечный он.

В а с и л и й. Не-ет, счастливый! Его лба ангел коснулся.

Е г о р. Эх, думал, брызну сейчас ввысь… весь мир облечу! Если увижу, что не так, крикну: «Люди, поправьте!» Не летать, значит?

В а с и л и й. Да ведь и я тем же болен! И я сказать им хочу: «Православные! Тут что-то не то… мусорок поднакопился… почистите!» И лучше станет земля, и чище! Полетишь, Егор, полетишь! Я только перед тем крылья опробую. Жди меня тут! Я скоро! (Убегает.)

Вскоре видим мы, как он взбирается на дерево с подвязанными к спине большими крыльями. Сцену заливает какой-то фантастический отсвет.

Г о л о с а. Анафема! Анафема!

— Змей Горыныч! Прячься, народ! Жалить примется.

— Из пищали его! Кто смелый!

— Эй, стрелец! Мух ловишь! Целься!

Василий летит. Летит, широко раскинув крылья. И среди множества голосов один восторженный возглас: «Во взвился! Мне бы так!» Это Егор. Но — выстрел. Стрелецкая пуля. И русский Икар падает. На солнце воск крыла растопило.

Г о л о с а. Хватай его! Тащи на дыбу!

— У кого вервие? Вяжи крепче!

— Дров сюда! Дров посуше! Змея коптить будем!

Ф и р с о в (он привязывает Василия к дереву, вокруг которого укладывают костер). Ишь летать вздумал, нехристь! Человек — не птица. Ему по земле ходить положено. Раз положено — исполняй.

В а с и л и й. Лю-юди-и! Я же ва-ам… я для ва-ас…

Е г о р. Отпустите его! Отпустите! Он вам дорогу торил в небо…

Ф и р с о в. Где след от этой дороги? Нету следа. Стало быть, волшебство непотребное. Жги его, люди! Архиерей благословил.

А н и с ь я. Говорила же, говорила… Ох, буйна головушка!

Е г о р. Спасите его, спасите! Кто сильный! Кто честный? Спаси-ите-е! (В отчаянье стукнул кулачишком по часам, выключил, точнее, отряхнулся от своих фантазий.)

Освещение нормальное. В а с и л и й  и  А н и с ь я о чем-то мирно беседуют.

С дачи Фирсовых доносится бодрая хрипотинка: «Вздох поглубже, руки шире. Не спешите, три-четыре. Бодрость духа, грация и пластика. Очень укрепляющая, утром отрезвляющая… все ж таки пока еще гимнастика».

А н и с ь я (услыхав крик Егора, удивленно оглядывается). Чего блажишь?

Е г о р (вытирая холодный пот). Ф-фу! Такое привиделось! А все оттого, что часы включил!

В а с и л и й (внимательно к нему присматриваясь). Что привиделось-то?

Е г о р. Будто летал ты… давно дело было. Тебя за это на костер послали.

В а с и л и й. В теперешнем случае на костер не посылают… Летай сколько угодно. Только билет имей в кармане. А еще лучше свой самолет.

Е г о р. Не то… совсем не то.

В а с и л и й  катит перед собой новенькую коляску, ставит неподалеку от сторожки. Затем взбирается по лестнице к печке, которую уже завершает. Из сторожки появляются  Е г о р  и  А н и с ь я.

Е г о р (радуясь жизни). Шуму-то на земле! Гаму-то! А мы спим, как сурки! У-ух лежебоки! Так все лучшее можно проспать! Вон травка, и та спешит куда-то… вспотела! Видишь, роса на ней?

А н и с ь я (ласково). Поначитался… весь в сказках своих, весь в выдумках! (Проводит устало рукой по светлым кудрям сына.)