M. Фриш тяготеет к обобщениям самого широкого плана. Характер этих обобщений в «Санта Крусе», как и лирическая фактура пьесы, указывает на важность для драматурга помимо экспрессионистских веяний также неоромантических традиций Гофмансталя. Так и вытеснение «иных возможностей» в сон — вовсе не дань модному сюрреализму; ситуация человека, находящегося в поисках реалий из своих снов, восходит через неоромантизм к романтизму и барокко, в театре она связана с такими именами, как Кальдерон, Грильпарцер, Гофмансталь. «Дневник» содержит любопытную деталь, позволяющую наложить на отношения барона и Эльвиры отношения другой пары — Одиссея и Калипсо в их неоромантической, бёклиновской трактовке: «В базельском музее висит картина Арнольда Бёклина: Одиссей и Калипсо, мужчина и женщина. Он в голубом, она в красном. Она в укрытом гроте, он на выступающей из воды скале, спиной к ней, со взглядом, обращенным в бесконечную ширь открытого моря… Меня поразило, что моря, предмета его тоски, на картине почти не видно. Только узенькая голубая полоска. Я же всегда помнил эту картину, как полную моря — именно потому, что оно не было изображено. Изобразить морскую ширь живопись не в состоянии — как и театр. Эту задачу следует предоставить воображению… У театра свои границы. Место действия в нем всегда человеческая душа! Все подчинено ее законам. Один из этих законов — компенсация. Когда я вижу темницу, я особенно чувствителен к словам, живописующим открытую, веселую местность; глядя на Калипсо, которая хочет удержать меня в своем доме-гроте, я особенно чуток к тому, что мне говорят о безбрежном море и чужих берегах, — представления о них соответствуют моей тоске».
Здесь и новый штрих к портрету героев разобранной пьесы и очень важные для Фриша признания относительно природы театра в его понимании. Театр разыгрывается в человеческой душе! Театр — это рентген души, проявляющий, высветляющий чувства и мысли — до самого их нутра, до изнанки. Сцена поэтому у Фриша почти всегда оголенная площадка, операционный стол, на котором не должно быть ничего лишнего. Только самые необходимые инструменты — только модели. Сущность модели еще а в том, что она, являясь экстрактом чувства или мысли, представляет собой символ, шифр, код, за которыми скрывается длинная цепочка ассоциаций. Глубина и тонкость этих ассоциаций зависят от самого зрителя. Модель — это узкая голубая полоска, за которой угадывается бесконечная ширь открытого моря.
Целым рядом ведущих идей и стилистических принципов «Санта Крусу» близка пьеса «Граф Эдерланд», так что стоит пренебречь хронологией и, минуя на время три другие пьесы М. Фриша, обратиться к этой «страшной истории в двенадцати картинах». Это, пожалуй, одна из наиболее сложных и противоречивых пьес Фриша, не случайно она испытала наибольшее количество переделок — три. Отправной точкой для нее послужили две газетные заметки, приведенные в «Дневнике». В одной из них сообщалось, как ясновидец из варьете, приведенный в комнату исчезнувшего профессора, заявил, что отчетливо видит его под водой, но не может сказать где. Вскоре застрелившегося профессора действительно нашли на дне озера. Другую запись приводим полностью:
«Некий человек, добросовестный служащий банка, завершивший добрых две трети своей жизни, просыпается однажды ночью по нужде; возвращаясь обратно, он замечает в углу топор и убивает всю свою семью, включая стариков и внуков; никаких мотивов своих чудовищных действий убийца привести не может; предположения о его помешательстве не оправдались…
— Может быть, пьяница.
— Может быть…
— Или все-таки помешанный, только какой-нибудь скрытый.
— Наверное…
Наша потребность найти причину — уверить себя, что подобный хаос никогда нас не постигнет…
Почему мы так много говорим о Германии?»
