Мотив ночи также постоянно возникает на протяжении всей пьесы. Ночь это небытие с его бездонностью и неумолимостью. Ночь-небытие — это правило, жизнь — исключение, случай. «Еще сто шагов, и мы бы навсегда прошли мимо друг друга в ночь…» — говорит Пелегрин Эльвире. «Мы — частный случай одного из медленно остывающих звездных образований», — говорит под влиянием разговора с Пелегрином барон. «Так велико, друзья мои, так велико ничто, так редко встречается жизнь, теплота, разумное бытие, горячий огонек!», восклицает капитан из Гонолулу. Ничто — это черный космический фон, на котором проходит действие пьесы. Вокруг действующих лиц — апокалипсическая пустота. С одной стороны, это делает ярче, напряженнее, трагичнее, острее подлинную жизнь, с другой — подчеркивает абсурдность рутины как добровольного отказа от жизни.
Под луной действительно ничто не вечно. Снег засыплет и Акрополь и Библию — расцвет цивилизаций стережет неумолимый Хронос. «Когда-нибудь все кончится». Барон произносит эту фразу с равнодушием, если не с надеждой. Но вот Пелегрин пробуждает в нем желание «жить, мочь, плакать, смеяться, любить, испытывать трепет в душной ночи, ликовать», и он уже благословляет человеческую жизнь, полную, несмотря на ее бренность, а может быть, как раз благодаря ей, возможностей ослепительного счастья, недоступного вечной природе — «пустому богу, бурлящему в вулканах, испаряющемуся на морях, цветущему в джунглях, увядающему, гниющему, превращающемуся в уголь и вновь цветущему». Барону открывается величие человека, от которого зависит и сам бог, ибо этот мыслящий тростник и скудельный сосуд — единственная надежда, что все его «бесконечные весны» будут замечены, отражены в «бренном зрачке».
Сознание конечности, преходящести жизни пробуждает в бароне тоску по реализации возможностей. Они связаны для него, как и для Пелегрина, с морем: «Еще раз море… Понимаешь, что это значит? Безбрежность возможностей…» Приобщение к морю — это прорыв из мелкой обыденности и скуки, прикосновение к первозданным стихиям, бегство из плена супружества на открытый простор, навстречу созвездиям, «что сверкают дрожащим алмазом в ночи…».
Море — еще один устойчивый символ — антипод по отношению к снегу. Барон дважды пытается поменять постылую действительность на возможность яркой, красивой жизни. Обе попытки, разделенные промежутком в семнадцать лет, безуспешны. Барон может только мечтать о море, ему не удается ступить на корабль с красным вымпелом. Не удается разорвать сети социальных детерминант, диктующих ему его роль («Барон не может вот так просто взять и уехать» — общее мнение слуг. «Вы не можете иначе, ведь вы — аристократ», говорит ему Педро). Свобода выбора неизбежно упирается для него в необходимость — в густую сеть связей, забот, обязательств (жена, ребенок, кухарка, кучер и т. д.). И он оба раза избирает сушу, а не море, предпочитает покой неизвестности. Море остается навсегда нереализованной возможностью иной жизни, тоской но ней, тревожной грезой, заточенной в темнице природной необходимости.
Но и Эльвира, эту необходимость защищающая, истово ее отстаивающая, лишена единства и цельности. Тоска, как пятая колонна, остается и в ее сердце — и вернувшийся Пелегрин легко разоблачает ее.
Но и Пелегрин — сама свобода, «рыцарь счастья» — возвращается не по одной прихоти, не затем, чтобы очистить апельсин и пощелкать орехи. И его гонит подспудное любопытство к возможностям, которые он отверг, к другой жизни — жизни своего alter ego. Ведь не все так уж постыло в жизни барона. Ведь и он бывает счастлив («Когда я летом скачу по полям или когда вечером над нашей рожью собирается гроза, господи, я знаю, что счастлив!»). И совсем не случайно Пелегрин не отходит от книжной полки («Когда-нибудь я прочту вас все, о вы, чудесные соты со следами воска на страницах, на которых оседает разум столетий…»). В «другой» жизни и для него немало соблазнов.
Таким образом, все персонажи пьесы вовлечены в хоровод возможностей, выбирая между которыми, они выбирают судьбу, прочерчивают линию биографии. Ни один из них не остается удовлетворен до конца, ибо ни один из них не является цельной личностью. Выход, понятно, в единстве, но как его достичь? М. Фриш не дает ответа, хотя связывает очевидные надежды с Виолой — дочерью Пелегрина и Эльвиры. Виоле дано последнее слово, это эмоциональный заключительный аккорд, содержащий заявку на возможное решение проблемы в будущем. Виола является, как Фортинбрас в «Гамлете», чтобы выразить веру в будущее. В то же время она подсказывает мысль, что сыгранная история далеко не исчерпана, что вариации ее нескончаемы и многообразны, как нескончаема и многообразна жизнь человека.
