Э н н о к. Смертная казнь через расстрел — это смерть. В штрафном батальоне человеку дается шанс остаться живым!
Л а й д. Ничтожный шанс…
Э н н о к. Но все-таки шанс.
Занавес закрывается и тут же открывается снова.
В тускло освещенном помещении штаба неподвижно стоят ч а с о в ы е, один — у знамени, другой — у двери. Но вот все это исчезает в темноте, и слева мы видим карцер.
На нарах, подложив руки под голову, тихо лежит Р о б и. Он прислушивается к музыкальным фразам, рождающимся в его воображении, и мы тоже слышим эти странные, отрывистые, будто идущие из огромной пустой пещеры глухие звуки, напоминающие крик.
Появляется М и р ь я м. Она держит руку у сердца.
Г о л о с Р о б и (словно откуда-то издалека). Я не хочу жить…
Г о л о с М и р ь я м. Надо жить!..
Г о л о с Р о б и. Я ведь уже отомстил!..
Г о л о с М и р ь я м. Надо жить — живые должны отомстить за всех невинно убитых…
Долгая пауза.
Г о л о с Р о б и. Как Мирьям танцевала… Как она танцевала.
Сверху льются звуки музыки. Кажется, сотни серебряных труб рассыпали их в воздухе и теперь они потоком падают вниз. Мелодичные звуки все падают, падают, падают… Мирьям танцует. Глухая автоматная очередь. Еще раз. Еще. Мирьям спотыкается и падает на колени. На ее груди — кроваво-красная роза…
Р о б и (вскрикивает). Мирьям!
Карцер погружается в темноту. И снова перед нами лишь штабная землянка и двое неподвижно застывших часовых…
З а н а в е с.
<p>Действие третье</p>Картина восьмаяТаллинская гавань, как в первой картине. Но теперь здесь все разрушено. Портальный кран разбит и завален железным ломом. В глубине — разбитый край причала с одиноким палом. Огромный диск заходящего солнца. Сквозь серые облака пламенеет огненно-красное небо. Тени длинные, темно-синие.
Появляются К и к е р п у, Т у в и к е и Н у р к. Долго, с грустью смотрят на развалины.
К и к е р п у. Реветь хочется… Кричать!
Т у в и к е. Нет, это не то место.
Н у р к. То самое, ребята. Честное слово! Наше судно стояло вот там… помните?
Появляется О с к а р, грудь его увешана медалями.
Именно тут Оскар, черт бы его побрал, дочиста обыграл меня в карты.
О с к а р. Здрасте, товарищи! (Осматривается.) Ну, ничего, — все заново отстроим. К тому времени, когда в коммунизм шагнем, жизнь снова будет приятной и легкой… Чем займемся, ребята? Предложения есть?
Н у р к. Не перекинуться ли нам на скорую руку в картишки? Ты отлично воевал, каптенармус. Сержантские погоны, грудь в медалях… Заслуг, видать, много. Вот Тувике действительно воевал, а медалей у него нет. Скоро, вероятно, и в партию попытаешься пролезть…
Т у в и к е. Ладно, Юмбо, пора бы уж забыть тот проигрыш. Давно было. (Оскару.) Дом в порядке? По лицу вижу — сгорел…
О с к а р (мрачно). Дом, в котором я жил, цел. А вот жена… да нет, все в порядке. Даже кое-каким барахлишком обзавелась. Она у меня ничего… молодчина.
Н у р к. Молодчина, ясно. В самом деле, барахлишком обзавелась. Мне моя мамаша говорила — Оскара ждет дома большая радость. Его мадам Меета недавно произвела на свет здорового парнишку, и первое, что он сказал, было: «Гутен морген, либе муттер!»[25]
Оскар замахивается на него.
Ну-ну, нечего тут кулачищами размахивать… у других тоже руки есть!
Т у в и к е. Да, да, нечего размахивать. Если Нурк треплется, так и скажи!
Входит С а у л у с.
Н у р к. Старшина-то наш как сияет, глядите… Как дела дома?
С а у л у с. Дома — чин чином. Парню два с половиной года… Сходится! Минута в минуту. Вылитый я. Даже несколько темных волосков на подбородке. И как громко орет! Что он, что я — не отличишь!
