В камеру врывается В и л л и.
В и л л и. Снова за свое? Молчать!
П е ш е к (смиренно). Птицы поют и в клетках, господин стражник.
В и л л и. Еще раз услышу — вы у меня запоете в карцере!
П е ш е к. Придется подчиниться, господин стражник.
В и л л и. То-то! Сразу бы так. (Погрозив кулаком, идет к двери).
Едва Вилли переступает порог, Пешек и Иржи снова начинают петь.
(Круто повернувшись). Это ты так слушаешься, старый шут?
П е ш е к. В карцер! Это нас устраивает, господин стражник! Попоем немножко — и туда. И там запоем. А, Иржи?
И р ж и. И запоем! Куда же нас еще после карцера?
В и л л и (в бессильной ярости). Я тебе… Я вас… Вы у меня!.. (Выходит, загремев дверью).
И р ж и. Вот это да! Вилли — и не заехал в физиономию? Не иначе, свет перевернулся!
П е ш е к. Н-да… (Показывает на голову). Лопнула какая-то пружина. Наверно, научился иначе читать сводки с советского фронта! Ну-с, Иржи, теперь споем с разрешения самого Вилли. (Дирижерский взмах рукой). Постой! (Прислонив ухо к стене). Слышишь? Это же Бетховен! Начало Пятой симфонии, Юльчиной любимой! Иржи, слышишь, соседи поздравляют нас с Первым мая!
И р ж и (прислушиваясь). Да, да!.. Теперь замолчали. Кто-то помешал, наверно. Их, как и нас, отец, лишили прогулки за вчерашнее пение.
П е ш е к. Было бы так и с Юльчей, если бы он не сидел вчера в «четырехсотке». Зато сегодня он, счастливец, гуляет, дышит первым днем мая.
Кто-то отпирает дверь. Входят коридорный — политзаключенный С к о р ж е п а — и В и л л и. У Скоржепы в руках ведро и разливная ложка.
С к о р ж е п а (салютуя ложкой). Хайль! Получайте завтрак, господа. Тут суп с гренками, тут бульон а-ля Наполеон… А это — сэндвичи с икрой и маслом. (Разливает суп в миски. Его рука и рука Пешека незаметно для Вилли встречаются). Извините, господа, турецкий кофе повар не успел к утру приготовить…
В и л л и (хохочет). Это ты здорово придумал, Скоржепа: сэндвичи с икрой! И маслом! Турецкий кофе! Этим висельникам! Постой, а может, ты над начальником смеешься? (Смотрит на Скоржепу). Что-то у тебя, Скоржепа, очень праздничная рожа сегодня?
С к о р ж е п а. Чтобы я смеялся над начальством? Что вы? Просто у меня, господин стражник, каждый год в этот день — день рождения.
В и л л и (кивнув на Иржи). А этот чего зубы скалит?
С к о р ж е п а. Не знаю, господин стражник. Может, у него семейный праздник…
В и л л и. Последний раз в жизни! (Хохочет).
С к о р ж е п а (двусмысленно). Да, уже в следующий раз он, наверно, обойдется без нашего общества, господин стражник.
В и л л и. Фью! На том свете! Ну, пошли дальше. Вот шут!
Вилли и Скоржепа уходят.
И р ж и. Ну и дубина же этот Вилли! Ни черта не понял!
П е ш е к. И это все, что ты заметил, Иржи?
И р ж и. Нет. Скоржепа под носом у этого дуралея пожал вам руку!
П е ш е к (раскрывает кулак, на ладони записка). А это что?
И р ж и. Что за бесстрашный человек! Сказано, тюремный телеграф. И все этому Скоржепе сходит с рук. Читайте же скорей!
П е ш е к (пряча записку под матрац). Тише! Кто-то еще идет сюда.
Открывается дверь. Стражник пропускает в камеру Ф у ч и к а.
Ф у ч и к. Э, да у вас просто на лицах написано, какой день сегодня! (Протягивает руку, которую держал за спиной, на ладони несколько измятых цветков). С опозданием на полгода возвращаю долг. Что, забыл, отец? Две маргаритки и стебелек травы в подарок умирающему Фучику.
П е ш е к (шуткой скрывая смущение). Благодарю вас, господин Фучик. Но во что вам обошелся этот прекрасный букет?
Ф у ч и к. Пустяки, господин Пешек! Только три зуботычины от самого начальника тюрьмы во время прогулки. (Обнимает Пешека).
П е ш е к (отдает товарищам по цветку). Это тебе, Юльча. Это тебе, Иржи. А это мне.
И р ж и (достает из-под матраца записку). А это, Юльча, пожалуй, будет не хуже букета, а?
