Пьесы полностью

Д ж е р е н (берет со стола розу, вдыхает ее аромат, затем передает Батыру). Полюбуйся, Батыр, какая чудная роза!

Б а т ы р. Оставим пока розы в покое. (Роняет розу на пол и, не заметив, наступает на нее ногой.) Скажи мне, чего я не замечаю на каждом шагу?..

Д ж е р е н (печально смотрит на растоптанную розу). Сначала верни мне мою розу…

Б а т ы р (взглянув на розу). Ах! (Поднимает розу с пола.) Всю душу я вложил в этот цветок и сам же растоптал! Ну, эта беда поправима. (Подбегает к окну, срывает розу, подносит ее Джерен.) Вот еще лучше.

Д ж е р е н. Да… а если дружбу растоптать, как эту розу, ее легко заменить?

Б а т ы р (мягче). Тем более скажи мне, чего я не замечаю на каждом шагу.

Д ж е р е н. Да разве ты не знаешь людей, и в нашем городе они есть. Почтенные, видные, занимающие общественное положение, а собственное благополучие им важнее государственных дел… Такие люди…

Б а т ы р (обиженный). А-а… Как, например, мой отец?

Д ж е р е н. Да возьми ты и нас, женщин. Ведь есть такие, что и калым отвергают и над боруком смеются, а для них нет ничего милее, как с утра до ночи перебирать тряпки.

Б а т ы р. Например, моя мать?..

Д ж е р е н. Батыр!..

Б а т ы р. Понимаю. Можешь не продолжать. Семья Салиховых — кипящий котел пережитков, и мне остается только извиниться перед Джерен Мурадовой за то, что насильно тащу ее в этот адский котел. (Отворачивается.)

Пауза.

Д ж е р е н (печально). Выходит, правда не всегда укрепляет дружбу. И зачем я осталась чай пить? Вот ты даже и не слушаешь меня.

Б а т ы р. Слушаю, слушаю… Что ты сказала?

Д ж е р е н. Я сказала, что мне пора уходить.

Б а т ы р. Понятно. Не дай бог, пристанет какой-нибудь родительский пережиток?

Д ж е р е н. Да пойми же ты, я говорю не о твоих родителях, а о тебе. О твоей статье говорю.

Б а т ы р. А что ты поняла в моей статье? Ты увидела в ней то, чего в ней нет, а что есть — не увидела.

Д ж е р е н. Напрасно я читала твою статью.

Б а т ы р. Выходит, напрасно.

Д ж е р е н. Может, мне вообще уйти?

Б а т ы р. Ты сама к этому стремишься.

Д ж е р е н. Ох как он обиделся!

Б а т ы р. Я обиделся? Ха-ха-ха!.. Смешно! Нельзя же требовать от каждого, чтоб он тебя понимал. Да, да, ничего не поделаешь. Философия — это не теннис. (Встает, шагает по комнате, подходит к окну, становится спиной к Джерен.) Женщины пока что лучше разбираются в простой материи, чем в философской материи. (Смеется, довольный собственной остротой. Джерен поднимается, берет свой чемоданчик, ракетку и быстро уходит. Батыр, не заметив этого, продолжает ораторствовать.) Правда, есть даже доктора философии женщины, но в массе, даже в культурной массе, женщина в этом вопросе отстает.

Входят  О г у л б и к е  в халате и  Б а г т ы; они недоумевают, с кем разговаривает Батыр. Огулбике, вздохнув, пальцем показывает себе на лоб. Обе садятся.

И понятно! Прогресс есть процесс, а процесс есть движение, а движение, как сказал Энгельс, протекает диа-лек-ти-чески. Поняла?

О г у л б и к е (искренне). Ничего не поняла…

Б а т ы р (резко повернулся). Где Джерен?.. Джерен!.. Джерен!.. (Бросается вон из комнаты.)

О г у л б и к е (Багты). А ты поняла? Вот до чего философия доводит человека.

Б а г т ы. Мамочка, это не философия.

О г у л б и к е. А что же это?

Б а г т ы. В твоем возрасте уж поздно в этом разбираться. (Убегает.)

О г у л б и к е. Как она сказала: в моем возрасте? Дерзкая девчонка! (Уходит вслед за нею.)

Пауза. Медленно входит  Б а т ы р; подойдя к столу, берет в руки обе розы.

Б а т ы р (печально). Как просто живую розу превратить в мертвую, а наоборот — невозможно. Неужели этому закону подвластны и человеческие чувства?

Тихо входит  Б а г т ы.

Б а г т ы. Батыр… Батыр-джан… Где Джерен?

Б а т ы р (резко). Уходи!..

Багты испуганно убегает, затем возвращается вместе с  О г у л б и к е, показывает ей на печального и сердитого Батыра.

О г у л б и к е. Сын мой!.. Джерен-джан ушла?

Батыр молчит.

Батыр? Вай, вай, они поссорились!

Б а т ы р. Мама, оставь! Ты здесь не поможешь.