Пьесы и сценарии полностью

Никому, кто знал Потапова в юности, а тем более ему самому, не могло бы пригрезиться, что, когда ему стукнет сорок лет, его посадят в тюрьму по политической статье. Друзья Потапова справедливо называли его роботом. Жизнь Потапова была — только работа; даже трёхдневные праздники томили его, а отпуск он взял за всю жизнь один раз — когда женился. В остальные годы не находилось кем его заменить, и он охотно от отпуска отказывался. Становилось ли худо с хлебом, с овощами или с сахаром — он мало замечал эти внешние события: он сверлил в поясе ещё одну дырочку, затягивался потуже и продолжал бодро заниматься единственным, что было интересного в мире, — высоковольтными передачами. Он, кроме шуток, очень смутно представлял себе других, остальных людей, которые занимались не высоковольтными передачами. Тех же, кто вообще руками ничего не создавал, а только кричал на собраниях или писал в газетах, Потапов и за людей не считал. Он заведовал всеми электроизмерительными работами на Днепрострое, и на Днепрострое женился, и жизнь жены, как и свою жизнь, отдал в ненасытный костёр пятилеток.

В сорок первом году они уже строили другую станцию. У Потапова была броня от армии. Но, узнав, что Днепрогэс, творение их молодости, взорван, он сказал жене:

— Катя! А ведь надо идти.

И она ответила:

— Да, Андрюша, иди!

И Потапов пошёл — в очках минус три диоптрии, с перекрученным поясом, в складчато-сморщенной гимнастёрке и с кобурой пустой, хотя носил один кубик в петлице, — на втором году хорошо подготовленной войны ещё не хватало оружия для офицеров. Под Касторной, в дыму от горящей ржи и в июльском зное, он попал в плен. Из плена бежал, но, не добравшись до своих, второй раз попал. и убежал во второй раз, но в чистом поле на него опустился парашютный десант — и так попал он в третий раз.

Потом он прошёл каннибальские немецкие лагеря Новоград-Волынского и Ченстоховы, где ели кору с деревьев, траву и умерших товарищей. Из такого лагеря немцы вдруг взяли его и привезли в Берлин и там предложили ему работать по инженерной специальности — но он отказался и снова канул в лагерь военнопленных. и за всё это советский трибунал гуманно присудил Потапову всего лишь десять лет.

Вбегает НЕРЖИН. Сбросив ботинки, лезет на верхнюю, как раз над Потаповым, койку.

НЕРЖИН: Андреич! Представляете? Мне — свидание объявили, прям’ щас, неожиданно!

ПОТАПОВ (голос глухой, с потрескиванием, очень доброжелательный): Да ну! Со старухой? и как раз в день рождения.

НЕРЖИН: Да неужели вы помните?

ПОТАПОВ: Ку-ку. А какие ж ещё даты остались в нашей жизни? Посмотрите у себя под подушкой.

Нержин поднимает подушку — там лежит портсигар из красной прозрачной пластмассы. Внутри — записочка.

НЕРЖИН (читает вслух): «Вот как убил он десять лет, утратя жизни лучший цвет». (Свесился вниз головой.) Андреич, спасибо! Но мне неловко. Ведь я вам ничего подобного подарить не могу, у меня рук таких нет.

ПОТАПОВ (лукаво-добрая морщинистость на его лице): Когда я сидел на Лубянке с герцогом Эстергази вдвоём в камере, вынося, вы ж понимаете, парашу по чётным числам, а он по нечётным, — я подарил ему в день рождения три пуговицы из хлеба, у него было всё начисто обрезано — и он клялся, что даже ни от кого из Габсбургов не получал подарка более своевременного.

НЕРЖИН: Первый раз я услышал ваше «ку-ку!», когда в Бутырках пополз под нары ложиться и спросил: «Кто последний?» В полутьме слышу: «Ку-ку, за мной будете».

ПОТАПОВ: Теперь идите подбирать прокатный костюм.

В широкие двери, под аркой, поспешно втискиваются несколько зэков. Кто-то кричит:

— Поверка!

Входят два дежурных офицера: луноликий НАДЕЛАШИН и старший лейтенант ШУСТЕРМАН — высокий, черноволосый, хмуро-строгий.

Молчание. Тишина. Все зэки неподвижны, кто стоит, кто сидит. Шустерман зорко оглядывает, пересчитывает. Кончил. Кивнул Наделашину: все на месте.

НАДЕЛАШИН: Едущим на свидание — явиться в штаб к десяти утра.

ГОЛОС: А кино сегодня будет?

НАДЕЛАШИН (извинительно): Нет, не будет…

Лёгкий гул недовольства. С койки в углу

ХОРОБРОВ: и совсем не возите, чем такое говно, как «Кубанские казаки»!

Шустерман резко обернулся, засекая говорящего.

ГОЛОС (в тишине, негромко): Всё, в личное дело записано.

ХОРОБРОВ: Да драть их в перегрёб, пусть пишут! На меня там уже столько написано, что в папку не помещается.

С верхней койки свесив длинные ноги, ещё в белье и лохматый

ДВОЕТЁСОВ: Младший лейтенант! А что с ёлкой? Разрешили ёлку?

НАДЕЛАШИН (с приятностью): Да, подполковник только что поручил мне объявить: разрешает ёлку! Вот здесь, в полукруглой и поставим.

ДОРОНИН (весело): Так можно игрушки делать?

Уже полностью одет, он у себя на верхней койке, поставив зеркальце на подушку, завязывает галстук.

НАДЕЛАШИН: Об этом спросим, указаний нет.

— Какие ж вам указания?

— Какая ж ёлка без игрушек? Ха-ха-ха!

— Друзья! Делаем игрушки!

— Спокойно, парниша! А как насчёт кипятка?