— Случилось? Что случилось? — с переломом голоса спросила она и трудно глотнула.
Он сел. Попирая локтями раскрытые журналы, обхватил растягом пальцев справа и слева голову и прямым взглядом посмотрел на девушку. Но прямоты не было в том взгляде.
Стояла глухая тишина. Ни звука не доносилось. Их разделяло два стола — два стола, озарённые четырьмя верхними, двумя настольными лампами и простреливаемые взглядом часового с вышки.
И этот взгляд часового был как завеса колючей проволоки, медленно опускавшаяся между ними.
Глеб сказал:
— Симочка! Я считал бы себя негодяем, если бы сегодня… если бы… не исповедался тебе… Я как-то… легко с тобой поступал, не задумывался… А вчера… я виделся с женой… Свидание у нас было.
Симочка осела, стала ещё меньше. Крыльца её воротникового банта безсильно опали на алюминиевую панель прибора. и звякнула отвёртка о стол.
— Отчего ж ты… в субботу… не сказал? — подсеченным голосом едва протащила она.
— Да что ты, Симочка! — ужаснулся Глеб. — Неужели б я скрыл от тебя? Я узнал вчера утром. Это неожиданно получилось… Мы целый год не виделись, ты знаешь… и вот увиделись, и…
Его голос изнывал. Он понимал, каково ей слушать, но и говорить было тоже… Тут столько оттенков, которые ей не нужны, и не передашь. Да они самому себе непонятны. Как мечталось об этом вечере, об этом часе! Он в субботу сгорал, вертясь в постели! и вот пришёл тот час, и препятствий нет! — занавески ничто, комната — их, оба — здесь, всё есть! — всё, кроме…
Душа вынута. Осталась на свидании. Душа — как воздушный змей: вырвалась, полощется где-то, а ниточка — у жены.
Но кажется — душа тут совсем не нужна?!
Странно: нужна.
Всё это не надо было говорить Симочке, но что-то же надо? и по обязанности что-то говорить Глеб говорил, подыскивал околичные приличные объяснения:
— Ты знаешь… она ведь меня ждёт в разлуке — пять лет тюрьмы да сколько? — войну. Другие не ждут. и потом она в лагере меня поддерживала… подкармливала… Ты хотела ждать меня, но это не… не… Я не вынес бы… причинить ей…
Той! — а этой? Глеб мог бы остановиться!.. Тихий выстрел хрипловатым голосом сразу же попал в цель. Перепёлочка уже была убита. Она вся обмякла и ткнулась головой в густой строй радиоламп и конденсаторов трёхкаскадного усилителя.
Всхлипывания были тихие, как дыхание.
— Симочка, не плачь! Не плачь, не надо! — спохватился Глеб.
Но — через два стола, не переходя к ней ближе.
А она — почти беззвучно плакала, открыв ему прямой пробор разделённых волос.
Именно от её беззащитности простёгивало Глеба раскаяние.
— Перепёлочка! — бормотал он, переклоняясь вперёд. — Ну не плачь. Я прошу тебя… Я виноват…
И так, не вскакивая и не обегая столов, он со своего места повторял жалкие просьбы — не плакать.
А она плакала.
— Перепёлочка, перестань!.. Ну ещё, может быть, как-нибудь… Ну, дай времени немножко пройти…
Она подняла голову и в перерыве слёз странно окинула его.
Да было бы дико, при чём тут свидание?.. При чём все женщины, ходящие по воле, если здесь — тюрьма? Сегодня — нельзя, но пройдёт сколько-то дней, душа опустится на своё место, и, наверно, всё станет — можно.
Но сегодня — невозможно…
От глаз Симочки шли по щекам блестящие мокрые дорожки, которых она не вытирала. Лученьем глаз, и освещением, и изменчивостью женских лиц она именно сейчас стала привлекательной.
Может быть, всё-таки…?
Симочка упорно смотрела на Глеба.
Но не говорила ни слова.
Неловко. Он сказал:
— Она и сейчас, по сути, мне жизнь отдаёт. Кто б это мог? Ты уверена, что ты бы сумела?
Слёзы так и стояли невысохшими на её нечувствующих щеках.
— Она с вами не разводилась? — тихо раздельно спросила Симочка.
Как почувствовала главное! В самую точку. Но признаваться ей во вчерашней новости не хотелось. Ведь это сложней гораздо.
— Нет… Пока нет…
Слишком точный вопрос.
— Она — красивая?
— Да. Для меня — да.
Симочка шумно вздохнула. Кивнула сама себе, зеркальным точкам на зеркальных поверхностях радиоламп.
— Так не будет она вас ждать.
Никаких преимуществ законной жены Симочка не могла признать за этой незримой женщиной. Когда-то жила она немного с Глебом, но это было восемь лет назад. С тех пор Глеб воевал, сидел в тюрьме, а она, если правда красива, и молода, и без ребёнка, — неужели монашествовала? и ведь ни на этом свидании, ни через год, ни через два он не мог принадлежать ей, а Симочке — мог. Симочка уже сегодня могла стать его женой!.. Эта женщина, оказавшаяся не призрак, не имя пустое, — зачем она добивалась тюремного свидания? Из какой ненасытной жадности она протягивала руку к человеку, который никогда не будет ей принадлежать?!
— Не будет она вас ждать! — как заводная, повторяла Симочка.
Но чем упорней и чем точней она попадала, тем обидней.
— Она уже прождала, с войной, восемь! — возразил Глеб. Анализирующий ум тут же, впрочем, исправил: — Конечно, к концу будет трудней.
— Не будет она вас ждать! — ещё повторила Симочка, шёпотом.
И кистью руки сняла высыхающие слёзы.
Нержин пожал плечами:
— Что ж, пусть — не дождётся. Пусть только не она меня упрекнёт.
