— А я бы — ждала! — из последнего дыхания выговорила Симочка. — Эти оставшиеся пять лет… и ещё, может быть…
Как выговорить надежду: с ребёнком?..
Симочка, сгорбленная, сидела над усилителем, для чего-то вынимая пошатыванием лампы из панельных гнёзд и вставляя их опять.
Она и прежде ничего в этом усилителе не понимала. и окончательно не понимала теперь. Опустилась на усилитель, руки ободком, и снова заплакала, заплакала.
— Прости меня! — забрало Глеба. — Прости меня! Прости меня!!
Тёплым толчком его кинуло — он обошёл столы и, уже пренебрегая часовым, взял её за голову, стал целовать.
Симочка плакала обильно, освобождённо.
Квартира Володиных.
Они одеваются к театру. Но телефон (
— Дотти, возьми трубку, меня нет, и не знаешь, когда буду.
Дотти ещё похорошела со вчерашнего дня.
Придерживая полы халата, она мягкой походкой подошла к телефону и властно-ласково сняла трубку.
— Да… Его нет дома… Кто-кто?.. — и вдруг преобразилась приветливо и повела плечами, был у неё такой жест угоды. — Здравствуйте, товарищ генерал!.. Да, теперь узнаю… — Быстро прикрыла микрофон рукой и прошептала: — Шеф! Очень любезен.
Иннокентий заколебался. Любезный шеф, звонящий вечером сам… Жена заметила его колебание:
— Одну минуточку, я слышу, дверь открылась, как бы не он. Так и есть! Ини! Не раздевайся, быстро сюда, генерал у телефона!
Иннокентий взял трубку:
— Слушаю, товарищ генерал… В среду?.. За вторник сдам дела, конечно… Кое-какие детали?.. Уже и машина?.. Готов ехать, спасибо товарищ генерал!..
Иннокентий разогнулся от телефона другим человеком. Он вдохнул с такой счастливой глубиной, что воздух как будто имел время распространиться по всему его телу. Он выдохнул с медленностью — и вместе с воздухом вытолкнул сомнения и страхи.
— Представь, Дотик, в среду лечу! А сейчас…
Но Дотик, прислонявшая ухо к трубке, уже слышала всё и сама.
— Как ты думаешь, — она поднадула губы, — «кое-какие детали» — это, может быть, всё-таки и я?
— Да… м-м-может быть…
— А пока одевайся не торопясь. На первый акт мы не попадём… А на второй… Да я тебе ещё из министерства звякну…
Он едва успел надеть мундир, как в квартиру позвонил шофёр. Это не был обычно возивший его, а — какой-то подвижный, с приятным интеллигентным лицом. Он весело вертел на шнурочке ключ зажигания.
— Что-то я вас не помню, — сказал Иннокентий, застёгивая на ходу пальто.
— А я даже лестницу вашу помню, два раза за вами приезжал. — (Улыбается.)
В автомобиле.
Иннокентий сзади. Шофёр через плечо раза два пытается пошутить. Потом резко вывернул к тротуару и впритирку к нему остановился. Какой-то молодой человек в мягкой шляпе и в пальто, подогнанном по талии, стоит у края тротуара, подняв палец.
— Механик наш, из гаража, — пояснил симпатичный шофёр и стал открывать ему правую переднюю дверцу. Но дверца никак не поддавалась, замок заел.
Шофёр выругался в границах городского приличия и попросил:
— Товарищ советник! Нельзя ли ему рядом с вами доехать? Начальник он мой, неудобно.
— Да пожалуйста, — охотно согласился Иннокентий, подвигаясь. Он в опьянении, в азарте.
Механик, закусив сбоку рта длинную дымящую папиросу, пригнулся, вступил в машину, сдержанно-развязно спросил:
— Вы… не возражаете? — и плюхнулся рядом с Иннокентием.
Автомобиль рванул дальше.
Иннокентий на миг скривился от презрения («хам!»), но ушёл опять в свои мысли, мало замечая дорогу.
Пыхтя папиросой, механик задымил уже половину машины.
— Вы бы стекло открыли! — поставил его на место Иннокентий, поднимая одну лишь правую бровь.
Но механик не понял иронии и не открыл стекла, а, развалясь на сиденьи, из внутреннего кармана вынул листок, развернул его и протянул Иннокентию:
— Товарищ начальник! Вы не прочтёте мне, а? Я вам посвечу.
Автомобиль свернул в какую-то темноватую крутую улицу, вроде как будто Пушечную. Механик зажёг карманный фонарик и лучиком его осветил малиновый листок. Пожав плечами, Иннокентий брезгливо взял листок и начал читать небрежно, почти про себя:
«Санкционирую. Зам. Генерального Прокурора СССР…»
Он по-прежнему был в кругу своих мыслей и не мог спуститься, понять — что механик? неграмотный, что ли, или не разбирается в смысле бумаги, или пьян и хочет пооткровенничать.
«Ордер на арест… —
читал он, всё ещё не вникая в читаемое, —
Володина Иннокентия Артемьевича, 1919-го…» —
и только тут как одной большой иглой прокололо всё его тело по длине и разлился вар внезапный по телу — Иннокентий раскрыл рот — но ещё не издал ни звука, и ещё не упала на колени его рука с малиновым листком, как «механик» впился в его плечо и угрожающе загудел:
— Ну, спокойно, спокойно, не шевелись, придушу здесь!
Фонариком он слепил Володина и бил в его лицо дымом папиросы.
А листок отобрал.
И хотя Иннокентий прочёл, что он арестован, и это означало провал и конец его жизни, — в короткое мгновение ему были невыносимы только эта наглость, впившиеся пальцы, дым и свет в лицо.
