Иван Тимофеевич ушёл на кухню, шаркая старческими ногами (он всегда шаркал), я проводил Родина в гостиную, где он почему-то сел не на диван, а на стул, стоящий рядом с письменным столом. Быстро заскочив в спальню и захватив оттуда два маленьких полотенца, я шмыгнул в свою комнату и решил наскоро переодеться. После чего я взял какую-то майку и кальсоны Родину и вернулся обратно в гостиную. Там Иван Тимофеевич уже раскладывал перед Родиным вату, бинты, салфетки, спирт, маленькое зеркальце, смотря в которое Дмитрий весьма удивился своему внешнему виду — это было видно по его заплывшим глазам, которые даже стали шире открываться, но он держал свои эмоции при себе. Мне вообще показалось, что этот Родин очень спокойный и уравновешенный человек и, скорее, интроверт.
Ухаживая за своим гостем, Иван Тимофеевич постоянно шутил и улыбался, казалось даже, что старику нравится всё, что происходит. Мне на секунду представилось, будто я каждый день привожу разных друзей и непременно с расквашенными физиономиями, а Иван Тимофеевич всех приветливо встречает и начинает за ними ухаживать. В тот же момент мне показалось, что, если я буду приводить друзей каждый день в течение года, то наш старик будет всегда всех встречать, как встретил сегодня Родина.
Разложив все принадлежности перед Родиным и заметив, что я уже пришел в гостиную, Иван Тимофеевич улыбнулся, взял у меня из рук принесённые одежду и полотенце и передал Родину. Тот, снимая повязку со своей головы, немного морщился и сопел. Сняв повязку, Дмитрий совершенно не удивленный принесенными мною весьма изношенными кальсонами, без всякого стеснения начал переодеваться. Иван Тимофеевич, понимая, что нам нужно уйти, взял меня за локоть и сказал:
— Герман, пусть Дима переоденется, а мы с тобой пойдём на кухню — ты мне поможешь с чаем.
На кухне я в подробностях рассказал Ивану Тимофеевичу о происшествии в кафе. Он вручил мне чашки, и я вернулся обратно в гостиную.
Родин обрабатывал ватой ссадины и что-то напевал себе под нос. Он был даже бодр. Когда я зашёл, он посмотрел на меня и недовольно спросил:
— Ты чего так долго?
— Да так, Ивану Тимофеевичу помогал.
— Он твой дед? — небрежно спросил Родин.
— Да нет, дальний родственник, — я солгал. А что, я должен был ему всё объяснять? Мол, я снимаю квартиру; это старичок денег не берёт; я познакомился с ним тогда в поезде и т. д.
— Хороший старик — добрый, — улыбнулся Родин.
Поставив чашки на стол, я плюхнулся на диван и растянулся на нём.
— Что, сильно болит? — спросил я, указывая на его лицо.
— Да нет, не очень. Как я теперь по улице ходить буду? Что люди подумают?
— А что они должны подумать? Мало ли, что случилось? Не переживай.
Разговор не клеился.
— А вот и чай, — провозгласил входящий в гостиную Иван Тимофеевич, толкая перед собой маленький столик на колёсиках.
На столе, помимо чайника и сахарницы, стояли две маленькие хрустальные вазочки: одна с конфетами, а другая с печеньем.
— Герман, бери чашки и наливай чай. А я на твоём месте посижу, что-то я устал.
Старик присел на моё место, я принялся наливать чай.
— Ну, Дима, расскажи, как ты защищал официантку. Очень интересно!
— А вы откуда уже про это знаете?
— Мне Герман на кухне вкратце рассказал, — улыбался Иван Тимофеевич.
— Ах, ты уже всё растрепал, — пошутил Родин и погрозил мне своим распухшим и окровавленным кулаком.
— Не злись, я так только в общих чертах, так сказать.
Я повернулся в сторону Ивана Тимофеевича и лицом показал ему, что он что-то не то сморозил и тем самым поставил меня в неловкое положение.
Родин кратко, но весьма красочно описал происшествие в кафе, не забыв упомянуть ни одной детали. Его рассказ немного взбодрил нашего старика, точнее сказать, он был просто в восторге от героизма, проявленного Родиным. Я уже налил чай и поставил чашки на маленький стол на колёсиках.
— Вот и всё, разбирайте чашки, — сказал я.
— А можно поинтересоваться, — отпивая первый глоток, заговорил Иван Тимофеевич. — Чем занимается наш герой? — обратился он к Родину.
— Я-то? Я уже давным-давно закончил учёбу, — начал рассказ Родин, — лет восемь назад…
— Стало быть, тебе уже лет двадцать девять?
— Тридцать, — поправил Родин.
— Дима, а где ты учился? — встрял я.
Родин намазывал зелёнкой свои раны и морщился от боли; Иван Тимофеевич шуршал конфетной обёрткой. Знаете, у старых людей есть одна дурная привычка — я не раз замечал — они если едят конфету, то фантик от неё начинают складывать пополам, потом ещё пополам и ещё — это всегда раздражает.
— В местном педагогическом университете на филолога.
— Так ты филолог! — удивился я, встречая родственную душу. — А я журналист.
— Да-а-а! Не может быть! Вот это встреча! Скажи, а ты по профессии работаешь? — как бы с завистью спросил Родин.
— Да, — я старался как можно меньше гордиться, — я работаю в одном местном издательстве.
— А кем?
— Редактором нескольких колонок в одном издании.
Естественно, я не стал сообщать ему всех подробностей своей работы, дабы он не счёл меня хвастуном.
— А ты? — поинтересовался я в свою очередь.
