Ученые в академии окончательно взбесились. Физическая мастерская академии была взорвана, с жертвами и разрушениями. Количество научных трудов, где требовали рецензии, превысило мою способность к чтению раз в сорок. Ученые посиделки теперь проходили в Академии, и приходилось там ночевать чаще, чем на подворье у Федора. Хорошо, что штабы армии и флота удалось занять друг другом, дело там обошлось всего двумя дуэлями и неизвестно сколькими подбитыми глазами — но процесс обмена пошел.
Алексея с его ближним кругом, куда теперь входили не только курсанты Холмогор, посадил на должность помощника директора Академии по организации процессов учебы и быта. Лейбницу, как директору, изложил свой план — академия, это маленькая страна, и если царевич не научится управлять ей, даже не зная высшей математики, что преподают на занятиях, которые он должен спланировать — учебному заведению придется туго, а потом нехорошо станет и всей стране. Поручение всему профессорскому составу только одно — следить и направлять.
Гм — «Бороться и искать, найти и не сдаваться». Вот и всплыло творение Теннисона, процитированное потом Кларком в своей «Космической Одиссее». Надо будет записать над входом в академию.
Дела производственные текли своим чередом — тут, к счастью, обошлись без провалов. Правда, и прорывами предприятия порадовать не могли. Пришлось помочь — промчавшись по всем нашим московским мастерским и задавая векторы движения для мастеров, заодно накидывая модификации к оборудованию, чтоб можно было подключить его к коловратникам. А то деревянные станки просто не вынесут возросшей нагрузки.
Порадовали стекольщики заработавшим филиалом на речке Гусь, отданной мне Петром на растерзание. Хотя рудознатцы, ведущие там спираль поиска еще не нашли дополнительных бонусов, которые надеялся получить от того региона.
Старичек-портной совсем засох, но от дел не отошел. Теперь у него работало два десятка подмастерьев, плюс еще стажировались мастера нашего поточного цеха одежды. Радовало, что московский свет теперь считал модным не то, что на послах иностранных одето, а удачные новинки именно этого мастера. Парики постепенно вытеснялись богатыми прическами и шляпками. Платья и камзолы стали ближе к моему восприятию, пришедшему из будущего, чем текущей французской моде. Для воспитанниц школы благородных девиц и валькирий вообще вошла в обиход форма, с приталенным коротким пиджачком и расклешенной юбкой-брюками.
Закрепляя успех — подговорил типографию начать выпуск журнала с картинками «Грация». Тираж будет небольшой, цены высокие, но раскупать будут, думаю, как горячие пирожки. Журнал для мужчин выпускать пока поостерегся, хотя, подозреваю, его бы раскупали еще быстрее. Картинки для журнала готовили «гравюрные», с ручным раскрашиванием. Но лиха беда начало …
С самими благородными девицами дело шло удивительно хорошо. Отрядил к ним на преподавание ревизий итальянцев, в том числе и отметившихся в Вавчуге — пусть делятся опытом. Со следующего года несколько выпускниц поставлю в штат губернатора Петербурга ревизоршами. Остальных пошлю проверять флот, корпус и заводы — будет у школы «летняя практика». А у меня — с чем сравнивать результаты моей и итальянской проверок. Да и чиновникам с управленцами станет полезно периодическое встряхивание — намекну им, что проверки станут ежегодными выпускными экзаменами в школах — это заставит подумать многих казнокрадов.
Сами итальянцы находились в состоянии оргазма от работы. Похожи мы с этим народом чем-то. Им близка концепция — «чем хуже дела, тем интереснее работа». На меня обрушивали шквалы первички, потрясаемой финансистами перед моим носом, в подтверждение их слов — как все плохо. Не обращал внимания — итальянцы, что с них взять?!
Зато картину итальянцы таки собрали из разрозненной мозаики. Кривобокую, но уже понятную. Теперь шло оформление паев, и прописывание схем с уставами. Эти бумаги обеспечили мне не одну бессонную ночь. Правил предоставленные варианты уставных документов и распределял вклады на фонды, которые планировал содержать за счет своей, практически основной, доли в банке и производственном союзе. С сильным удивлением выяснил, что моя доля гораздо больше, чем было вложено денег. Во как! Оказывается, можно вложить в производство сто тысяч рублей, но сделать его таким, что финансисты оценивают его уже в 3 миллиона. Приятно.
