– Сюда! Скорее сюда! – что было сил кричал я в распахнутые двери больницы.
Никто не ответил мне. Тогда я ринулся в проём, надеясь там найти помощь. Я кричал и умолял, но никто не желал помочь. Все лишь шарахались от нас. Сёстры прижимались к стенам и что-то кричали. Кажется, они сами звали на помощь. Я бежал вперёд, рыская глазами по табличкам, пытаясь отыскать отделение реанимации. Я не мог понять, почему они не видят, как кровь стекает с её платья на мои руки, как, собравшись струйками, течёт дальше, как срывается с её бледных пальцев, с оглушительным звоном ударяясь о кафель.
Она открыла глаза. Я обмер… нет, не от ужаса, но от трепета. Она смотрела на меня. Затем повернула голову. Я проследил за её взглядом. Там, за большим стеклом, в палате с толпящимися вокруг койки людьми лежала девушка. Лежала она.
В руках и на сердце сделалось необычайно легко. Алые струйки исчезли, будто их не было вовсе. Она опустилась на пол, едва касаясь плитки. Прошла сквозь стекло. Остановилась подле кушетки. Легла. Сзади подбежали санитары и скрутили меня, уволакивая в коридор. Они что-то кричали, но я не слышал слов. Я смотрел на неё. А она открыла глаза, повернула голову и посмотрела на меня. Она настоящая. Живая.
Декабрьская ночь особенно длинна. В сгущающейся Тьме особенно чётко проступают пороки истлевающего Города. Сквозь витые прутья чугунной ограды сочится смрад разложения человеческих душ. И чем длиннее ночь, тем явственней я ощущаю этот запах. Он напитывает мох на чугунных цветках, потемневших от патины. Он струится по гравийным дорожкам и тропкам, петляющим среди могил. Он заглушает даже вонь, что поднимается от заросших холмиков с покосившимися памятниками. Он тревожит мёртвых.
С наступлением сумерек я покидаю свой склеп. Сегодня – тринадцатая годовщина нашей сделки. Сегодня самая длинная ночь. Ночь, когда я могу не вернуться. Последняя ночь.
Я медленно бреду вдоль ограды, с трудом переставляя ноги. Оковы сегодня особенно тяжелы. Сотканные из Тьмы цепи ползут за мной следом. Своим тихим звоном они напоминают мне о месте… моём месте на этой мёртвой земле. Привратник. Палач. Смотритель.
Я проверяю записки, приколотые к ограде. Поминальные молитвы на них ограждают зло, таящееся в могильной земле, от зла, спящего под городской брусчаткой. Некоторые записки пожелтели от петербургских туманов, их истрепали нещадные ветры. Другие же – совсем новые. Я протягиваю узловатые пальцы, но не касаюсь их. Я знаю, что будет. Вспышка нестерпимой, ослепляющей боли. Записки удерживают в чугунной клетке всех мертвецов. Без исключения.
На новых листках незнакомый почерк. Священник на лютеранском кладбище сменился. Опять. Вязь символов молитвы каждой строкой взмывает вверх, словно стремясь к небу. Слова юного священника ещё струятся Внутренним Светом. Почти касаясь символов, я чувствую пыл его сердца… и скорблю по нему. Пропитанная страданиями земля вытянет из него весь Свет. Иссушит до дна. А после его заменят. Пришлют новое пылкое сердце. А Смотритель останется. Если, конечно, переживёт самую длинную ночь.
Возможно, в вас сейчас говорит совесть и сострадание. Вы возмущены, что я не предупреждаю юного священника. Что тут сказать… У каждого своё место. Священникам нельзя попадаться на глаза монстрам лютеранского кладбища, а совесть и сострадание – слишком большая роскошь для Смотрителя.
Ближе к воротам я замедляю шаг. Тяжёлая поступь и звон цепей может его спугнуть. Конечно, он не сможет сбежать… он вряд ли даже попытается. Но к чему вселять страх в невинную душу, что и так измучена отравой кладбищенской земли?
Он стоял, почти обхватив прутья ограды своими крохотными пальчиками. Кажется, с каждой ночью его пальцы были всё ближе к холодной чугунной вязи. Наступит ночь, и он стиснет в ладонях металл. Тогда… бедняга, я не завидую ему.
– Мальчик.
ㅤ
Глухой голос набатом прогудел в кладбищенской тиши. Такой же безжизненный, как и земля, по которой я ступаю. Бесцветный, как мгла над могилами. Я не любил этот голос. Голос Смотрителя лютеранского кладбища. И с каждым разом становилось всё больнее слышать его. Всё меньше в нём было от меня. Ещё немного и я растворюсь в пустоте этого голоса.
Мальчик вздрогнул, но не двинулся с места. Даже не обернулся. Его остекленелый взгляд был устремлён сквозь прутья ограды. Там, на другой стороне улицы застыл призрак женщины в старинном бальном платье. Лицо, обрамлённое чёрными вьющимися локонами, ещё сохраняло тень очертаний, но уже было видно, что скорбь и боль смоют и их. Окончательно потеряв лицо, она не перестанет появляться здесь каждую ночь, но визиты эти потеряют истинный смысл. Движимая инстинктом, она будет приходить сюда снова и снова, покуда Тень не вырвется наружу. Тогда она, движимая ненавистью ко всему живому, начнёт яростно мстить. За то, что они живы. За то, что она – нет.
Но она – не моя проблема. Я ведаю лишь тем миром страданий, что находится по эту сторону ограды.
– Мальчик, – позвал я снова.
Он повернулся. Его шестилетнее лицо уже поплыло, будто восковая маска. Он стал забывать.