— Доктора!.. Бога ради, доктора, — простонала Маша, едва фельдшер снова показался в дверях.
— Эко зелье какое! Чего пищишь-то, — огрызся он на нее, проходя к своему столу, — будь и за то благодарна, что в приемный покой впустил, а то бы и до сих пор у подъезда на дворе дожидалась. Молчи, знай! Придет тебе доктор, когда время будет.
И через несколько времени дежурный доктор действительно появился в комнате, весьма аппетитно зевая перед сном грядущим.
Прежде всего подошел он к старухе, которая помещалась ближе всех от двери.
— Ну, ти что? — спросил он с сильным немецким акцентом.
Та не отвечала и не двигалась.
— Ну, атфичай, что ти? — повторил он, толкнув ее рукою.
Старуха от этого движения покачнулась и тихо навалилась на Машу. Эта быстро отодвинулась в каком-то инстинктивном испуге. Вслед за тем старуха и совсем уже брякнулась головой об скамейку.
— Дай свеча! — приказал доктор и при свете приподнял пальцем закрытый глаз ее.
— Зашем мертви принималь? Зашем? — с неудовольствием накинулся он на фельдшера.
— Да она еще живая была, ваше благородие, — оправдывался этот, — она, должно полагать, недавно еще. Я и то не хотел принять ее, потому, говорю, все равно помирающий человек, а он — мужчина какой-то — выбросил ее из саней, а сам ускакал… Я не виноват-с.
Доктор ограничился тем, что сказал ему дурака и распорядился отнести труп в мертвецкую да на завтра вскрытие назначить, и подошел к девочке, которая металась в полнейшем беспамятстве. Заглянув ей в синее лицо и пощупав пульс, он только весьма лаконически проговорил: «Тиф», — и обратился к Маше. Та кое-как передала ему, что чувствовала.
— Туда же! — распорядился доктор и направился в свою дежурную комнату, где его ждали сладкие объятия Морфея.
Одна из прислужниц, в тиковом платье, повела наверх Машу, поддерживая ее под руку, а другая, вместе с фельдшером, поволокла туда же тифозную девочку. Они именно волокли ее, немножко в том роде, как обыкновенно полицейские волокут пьяных. Девочка металась и стонала, а бессильные ноги ее колотились о ступени каменной лестницы.
В палате, где предназначено было лежать двум вновь поступившим больным, стояли две свободные койки. Одна из них опросталась потому, что утром выписалась из больницы выздоровевшая пациентка; другая — потому, что часа четыре тому назад на ней умерла женщина, страдавшая сильными обжогами по всему телу, полученными ею во время ночного пожара в своей квартире. Гной и пасока из ее ран текли на постельное белье и просачивались сквозь него на скудный тюфяк, несмотря на клеенчатые подстилки, которые до того были ветхи, что почти совсем пооблупливались и попрорывались. Белье после покойницы еще не было снято. И эту самую кровать предстояло теперь занять Маше, которая пришла в немалый ужас, когда прислужница отвернула до половины вытершееся от времени байковое одеяло.
— Как!.. На это лечь?! — невольно воскликнула Маша.
— А что ж такое? — хладнокровно возразила сиделка. — Почему не лечь!
— Да ведь тут гной!..
— Ах да, гной-то! Ну так что ж? Белье сейчас переменим. Это не беда!
— Да вы хоть бы тюфяк переменили, — вступилась одна из больных с соседней койки. — Как же, после мертвого человека так прямо и ложиться на то же место! Господи помилуй, что это вы делаете!
— Ты чего там? Лежи, знай, коли Бог убил! — огрызнулась на нее служанка.
— Нет, уж как хочешь, мать моя, а этого нельзя! — продолжала больная. — Эдак-то у вас и без смерти смерть. Запасные, чай, есть тюфяки-то?
— Да, стану я еще бегать по ночам к черту на кулички! Потом переменят.
Некоторые из больных подняли довольно громкий ропот, услышав который прибежала надзирательница, поспешившая устроить себе начальственно-грозную физиономию.
— Што за шум? Это што такой? Тиши! — распорядилась она, притопнув ногою. Надзирательница тоже была немка. А немецкий элемент, сколько известно, есть элемент преобладающий как в администрации петербургских больниц, так и между петербургскими врачами.
Служанка пожаловалась ей на больную, осмелившуюся протестовать против тюфяка.
— А!.. Бунт!.. Карашо!.. Вот я будийт завтра главни доктор жаловаться!.. Я вам дам бунт!.. Карашо!.. Карашо же! — грозилась немка, мотая головой и расхаживая по комнате.
Пока все были заняты этой сценой, служанка, раздевавшая почти бесчувственную девочку, обшарила ее карманы и, нащупав на носовом платке маленький узелок, в котором были завязаны две-три серебряные монетки, поспешно сунула его к себе в карман, озираючись, чтобы кто-либо не подметил ее ловкой эволюции.
Несколько больных между тем продолжали свои громкие жалобы, стараясь обратить внимание надзирательницы на зараженный тюфяк из-под покойницы.
— Что нас
Немка походила-походила, подумала-подумала и сообразила, что в самом деле лучше будет приказать, чтобы принесли Маше свежий тюфяк.
— О, штоб вас!.. Дьяволы! — со злобой ворча про себя, отправилась служанка исправлять ее приказание, ибо ей лень было идти в больничный цейхгауз и тащить наверх свежие вещи.
