— Я хотела бы знать… как насчет места? — смущенно выговорила Маша, досадуя на самое себя за необходимость этого объяснения. — На время ли взяли новую служанку или совсем?
— От места прочь! — коротко и сухо порешила Луиза Андреевна.
— Но у меня за вами еще жалованье есть.
— Надо вычет… без вычет не можни. Вот Карл Иванович придет, он сделайт.
Пришлось подождать Карла Ивановича, который часа через полтора явился — самодовольный и розовый: дела его по службе были отменно хороши, дела по части сердца тоже устроились — он уже мог назвать себя счастливым обладателем пухленькой Минны Францевны, причем бумажник его не терпел ни малейшего экономического отощания.
Снова призвали к себе Машу господа Шиммельпфениги. Они приуготовились упорно рассчитываться с нею, упорно отстаивать каждую копейку, если бы только оттянуть ее представилась хоть какая-нибудь возможность. Карл Иванович держал в руках записную тетрадку и реестры вещей, принятых Машей при поступлении.
— Тебе было сдано все по счету — ты это, конечно, помнишь? — отнесся к ней господин Шиммельпфениг.
Маша сделала утвердительный знак головою.
— При сдаче вещей новой горничной некоторых налицо не оказалось. Где они?
Маша вспыхнула и закусила губы от негодования. Неужели же ее еще и в воровстве подозревают? Этого только недоставало!
— Я, кажется, ушла от вас в больницу не тайком, а при людях, — отвечала она, сдерживая свое чувство, — унести с собою мне было нечего, да и некуда.
— Я этого не знаю и потому об этом не говорю, — уклончиво возразил Карл Иванович. — Я знаю только то, что по этому реестру ты приняла вещи, а теперь некоторых нет. Где они?
— Какие же это вещи? — спросила Маша.
— Нет одного чайного полотенца, одного блюдечка и одного стакана. Одну пару моих носков тоже нигде отыскать не могли.
— Кухонни полотенци одно тоже нет, — поспешила ввернуть словечко Луиза Андреевна.
— Это до меня не касается, кухонных вещей я не принимала, спрашивайте с кухарки.
— Эти все равно! Эти все равно! — заспорила хозяйка, которой, во что бы то ни стало, хотелось заодно наверстать на Маше все свои потери. Но строго-справедливый хозяин остановил ее излишне экономический порыв.
— Так ты не знаешь, где эти вещи? — спросил он бывшую служанку.
— При мне, сколько помнится, все было цело, а что пропало без меня, за то я не могу отвечать.
— Ты должна была сдать по реестру при удалении в больницу, — возразил Карл Иванович, — ты этого не сделала тогда, а мы, при сдаче новой горничной, не нашли этих вещей. Значит, кто же отвечает за них? Я, что ли? или Луиза Андреевна? или Господь Бог, наконец? Ты принимала, ты и ответить должна!
Маше становились противны все эти доводы, вся эта казуистика, и потому, лишь бы поскорее избавиться от объяснений, она коротко и презрительно ответила:
— Я не знаю. Вычитайте с меня, делайте что хотите — мне все равно.
— Нельзя ли почтительнее! — строго возвысил голос щекотливо-обидчивый Шиммельпфениг и, с карандашом в руках, принялся за вычет:
— Чайное полотенце — тридцать копеек, блюдечко и стакан — тоже тридцать — по пятиалтынному штука, носки мои — пятьдесят копеек; итого — рубль десять. Да ты помнишь, матушка, в последний день ты прогуляла без позволенья с часу до половины осьмого — итого шесть с половиною часов. В месяц тебе приходится четыре рубля, значит, в день около четырнадцати копеек; за шесть с половиной часов я вычитаю с тебя даже несколько менее, чем бы следовало: я вычитаю только пять копеек. Да кроме того в нашей квартире стояли твои собственные вещи, в то время как ты лежала в больнице. Согласись сама, что даром держать и беречь их у себя, когда ты не служишь нам, мы ведь не обязаны. Твои вещи все-таки стесняли нас: новой горничной некуда было поставить своих — мы должны были отвести им особое место, а этого мы также не обязаны делать. Поэтому за сбережение и за постой твоих вещей мы вычитаем с тебя полтинник — итого, в общей сложности, рубль шестьдесят пять копеек серебром. Остальные два рубля тридцать пять можешь получить вместе с паспортом, и убирайся себе с Богом.
Эта наглая копеечная скаредность, которая с видом полной законности запускает руку в дырявый карман нищего, до того поразила Машу, что несколько времени она ни слова не могла вымолвить и только с чувством презрительного удивления глядела прямо в глаза господам Шиммельпфенигам.
«И это люди! И это христиане, которые так благочестиво ходят каждое воскресенье в свою церковь!» — думалось ей в ту минуту.
— Ну, что ж ты стоишь еще! — возвысил голос Карл Иванович, вручив ей остальные деньги. — Расчет получила сполна, и ступай!
Маша собралась с духом.
— Спасибо вам! — проговорила она со странной улыбкой. — Не знаю, как вы мной, а я вами совершенно довольна. Так это мое жалованье?.. Оно все тут? Ну хорошо… А остальное уж пусть вам на гроб остается! Пригодится, как умирать станете… Пусть уж это от меня вам будет на последний час!.. Прощайте!
— Вон, дерзкая! Вон, тварь! В полицию тебя! — вскочили с места оба Шиммельпфениги разом. — Чтоб и духу твоего сейчас же не было в нашем доме! Вон!
