Целую ночь прошатался он по улицам, и во все это время часа на три только присел на одной из гранитных скамеек, выдающихся полукругом в Неву, которые попадаются вдоль Гагаринской, Дворцовой и Английской набережных.
Он не знал, что делать с собою, не подумал даже, на что ему следует теперь решиться — он, словно самою жизнью, дорожил одним только чувством — своею свободой. Хотя минутно и пожалел, голодный, о тюремных щах-серяках, о тюремной жесткой койке, но эта вспышка горького сожаления была одним лишь минутным следствием отчаяния. Голодному человеку все-таки в высшей степени дорога была его свобода.
Прошла тяжелая ночь, прошли утро и полдень, и снова наступил холодный вечер.
И вот опять, как вчера, стоит он на ветру, перед окнами роскошного бакалейного магазина, жадно любуясь на заморские и отечественные вкусности, а голод еще пуще сжимает его скулы и судорожно поводит личные мускулы. Аппетит у Вересова действительно мог назваться волчьим, который природа как будто нарочно посылает человеку тогда именно, когда нет ни средств, ни даже надежды утолить его.
«Украсть бы, что ли, — думал Вересов, заглядывая сквозь зеркальное стекло вовнутрь магазина. — Ведь стоит только взойти туда и спросить чего-нибудь… А пока они станут отрезывать да отвешивать — тут и украсть… Или нет, лучше подождать, когда народу там больше наберется — покупателей этих: тут приказчики в суете будут…»
«Экая гадость лезет в голову! — сплюнул Вересов густую, голодную слюну. — Что это я, однако!.. Мысли-то какие подлые… Украсть!.. А что же станешь делать — не околевать же с голоду!»
«Нет, лучше попытать другое! — решил он через минуту. — Да что ж другое-то? Христа ради просить, что ли?.. Одно только это и осталось!..»
Подумал-подумал, переминаясь с ноги на ногу в крайней нерешительности, и — хочешь не хочешь — пришел к последнему заключению, что если не воровать, то действительно одно только и остается — милостыню просить, и к первому же прохожему робко протянул за подаянием свою зазяблую руку.
Закутанный в шубу прохожий даже и не взглянул на просящего.
Тот быстро отдернул протянутую ладонь и вспыхнул от стыда за самую мысль просить милостыню и от негодования на свою неудачу, на это холодное невнимание прохожего в шубе.
— Сыт, каналья! Лень распахнуться на холоду да руку в карман опустить! — с ненавистью проворчал он, скрипя голодными зубами, и медленно отошел шагов десять в сторону.
Но неугомонный желудок сжимался и настойчиво предъявлял свои требования. Под влиянием этого физиологического позыва Вересов опять решился протянуть свою руку.
«Ну, это неудача, это один какой-нибудь попался! — утешал он себя мысленно. — Первый не в счет. Не все же такие, не может быть, чтобы и все такие были, ведь подаст же хоть кто-нибудь, ведь есть же человеческая душа, ведь был же и сам кто-нибудь из них голоден».
Прошел второй — и ничего, третий — и ничего, четвертый, пятый, шестой — и все-таки ничего!
Вересов готов был зарыдать от злости и голода.
Идет какая-то старушенция в капоре.
— Христа ради!.. — простонал голодный, протянув к ней руку.
Старушенция сперва как будто испугалась и отскочила в сторону, увидев перед собой внезапно подошедшего и обратившегося к ней человека, но потом торопливо порылась в кармане и еще торопливее подала ему денежку.
Вересов с горькой, иронической усмешкой поглядел на свою развернутую ладонь и на медную монетку.
«Денежка… — подумал он, — денежка… даже менее гроша… На это в самой жалкой лавчонке даже ржаного кусочка не отрежут».
«А может, еще кто-нибудь подаст денежку — вот и грош будет», — продолжал он думать, с надеждой на кусок хлеба, и снова начал просить подаяния.
И снова прошел прохожий — и ничего; прошел другой, третий, целый десяток прошел, двадцать, тридцать — и хоть бы взглянул-то кто-нибудь: все мимо и мимо.
«Нет, украсть лучше!.. Украсть вернее будет!» — решил он наконец и опять подошел к окну бакалейного магазина. Сквозь стекло видно — стоят три-четыре покупателя.
«Вас-то мне только и нужно!.. Теперь самое время!» — и он смело переступил порог магазина.
Приличные ярославские бородки, в чистых полотняных фартуках, суетились около покупателей, и, по-видимому, все были заняты. Вересов стоял в недоумении, не зная, как и к кому обратиться и что спросить. Он почувствовал величайшее смущение, а глаза между тем разбегались на тысячу предметов, но как нарочно попадались все неподходящие вещи: банки с какими-то соями, сиропы, консервы с фруктами, а он искал какой-нибудь колбасы или сыру.
«Где же они, где же? Ведь, кажись, тут им где-нибудь надо быть! — думал он, растерянный и смущенный, тщетно перебегая глазами от одного предмета к другому. — И как это я давеча проглядел!.. Надо было раньше хорошенько высмотреть место! О, проклятые!»
— Вам что надо? — громко и без особенной церемонии подошел к нему приказчик, подозрительно оглядывая его жалкую фигуру и плохое пальтишко.
— Мне… мне…
Вересов чувствовал, что голос у него застрял как-то в горле, сдавленный мокротой и сухостью во рту, так что трудно было издавать звуки и выговаривать слова.
