— Мне… фунт сыру отрежьте, — проговорил он наконец.
— Голландского али швейцарского?
— Швейцарского, пожалуй.
— Сейчас будет готово.
И приказчик побежал в другое отделение за сыром.
«О, черт возьми! Я не туда попал!.. Надо было в то отделение пройти!» — с досадой подумал Вересов, и вдруг — золотая надежда! — он увидел в двух шагах от себя кольцо колбасы, тщательно завернутой в тончайший лист серебрившейся фольги.
«Ее… ее-то и тащить! — мелькнуло в его голове. — Скорее тащить, пока не замечают!»
Он пытливо и тревожно посмотрел во все стороны, быстро обернулся на приказчиков и покупателей: «Хорошо!.. Не видят!» — и робко протянул к заветному куску свою дрожащую руку.
Но… страшное дело!.. Кровь прихлынула к голове, и в глазах замутило. «Вор!» — с презрительным укором и даже насмешливо шепнул ему какой-то внутренний, тайный голос, и он торопливо отдернул свою руку.
А голод не дремлет. Напротив, при виде колбасы еще сильнее разыгрывается.
«Да, вор! Голодный вор! — поперечил он в ответ этому насмешливому и укоряющему голосу. — Что же это я? Чего я испугался? Минута — и все кончено! Упустил минуту — и пропало… Скорей, скорей!..»
И снова рука протянута к колбасе, а глаза, не глядя на нее, следят за малейшим движением остальных людей, находящихся в лавке. Вот уже пальцы до нее коснулись, а сердце стукает и колотится и во рту что-то горькое, липкое… Проклятая рука! дрожит, трясется!.. Чувствуешь его концами пальцев, а поймать не можешь, словно бы этот кусок зачарован, словно бы он ускользает из-под руки. Что за дьявольщина!.. А!.. Наконец-то!.. Вот он!.. Вот он уже в руке!.. Скорей его прятать! Скорее! Да где же этот карман?!
«Где же он, в самом деле? Затерялся или черт шутит надо мною?!» — думает Вересов, шаря у себя по пальтишку и от волнения да от дрожи никак не успевая нащупать карман свой. Вот, кажись, как будто и чувствуешь его, а рука не попадает: не может, положительно не может попасть в него.
Тяжела бывает человеку
А между тем показывается приказчик с куском сыру на листе бумаги.
«Попался! — с отчаянием думает голодный. — Всему конец! Попался!.. Скрутят руки… полиция… тюрьма… Вор… мазурик… А срам-то, позор-то какой!.. Господи!..»
Приказчик подошел к нему в эту самую минуту — и колбаса, как была, так и осталась в руке.
— Что, вам, может, эту колбасу желательно? — с ухмылкой обращается он к Вересову, еще подозрительней прежнего оглядывая его наружность.
«А!.. Есть спасение!» — мелькнуло в сознании неудачного вора, который за миг перед этим почти был готов лишиться чувств или во всем признаться.
— Да… я хотел бы… — пробормотал он в смущении. — А что цена ей?
— Цена рупь двадцать пять копеек, — равнодушно отвечал приказчик, не спуская с него глаз.
— Ох нет, это больно дорого! — еще смущеннее пробормотал Вересов и положил колбасу на прежнее место. Он был необыкновенно рад в эту минуту, что наконец-то успел положить ее — рад потому, что нравственное чувство, шептавшее ему «вор!», хоть немножко успокоилось, затихло.
— Нда-с, этта точно, что дорого, — всякой вещии своя цена-с! — усмехнулся ярославец. — А вот-с за фунтик сыру прикажите получить сорок пять кипеечек серебрицом-с!
Вересова, как обухом, по лбу ошарашило. Он забыл и не сообразил, что ему предстоит еще это милое положение. Окончательно растерявшись, стоял он перед приказчиком и бессмысленно хлопал на него глазами. Тот повторил свое требование: «Сорок пять-с кипеек!»
Вересов вздрогнул и как бы очнулся.
— Деньги… Ах да! деньги! — пробормотал он и полез шарить по своим карманам. — Деньги… сейчас-сейчас!.. сорок пять, вы говорите?.. Сию минуту-с… Ах, Боже мой, да где же это они?! Что же это значит?..
Он перекладывал руку из одного кармана в другой, а из этого в прежний — перекладывал, шарил и бормотал себе под нос, и с каждым мигом, с каждым словом смущение его все росло и росло, потому что ярославец, словно бы грозный призрак, неотступно стоял перед ним с куском сыру и неотводно следил за малейшим его движением, с самой ехидной, насмешливой улыбкой. Остальные приказчики и несколько покупателей тоже обратили на них свое внимание и с праздным любопытством наблюдали за этой интересной сценой. Вересов не видел, но чувствовал на себе их взоры.
— У вас кармашки-то, видно, с дырой — с изъянцем? — заметил ярославец, не скрывая самой наглой, самой обидной иронии.
— А?.. Что вы говорите?.. С дырой?.. Нет, но представьте себе!.. Что же это значит?.. Вот положение-то!.. Ах, батюшки! — бормотал Вересов, не зная, куда деваться от стыда и не смея глаз поднять. — Ну так и есть — верно, дома… Извините, пожалуйста…
— То-то, что дома!.. А еще колбасу торгуешь… Ах ты, мазура-мазура оголтелая! Стащить хотел! В полицию бы тебя, каналью!.. Проваливай-ка вон! Проваливай! Много вас тут таких-то шатается! Взашей вашего брата!
И он, без церемонии, толкая в шею и в плечи, перевернул его раза два и вышвырнул за дверь магазина.
