Таким образом судьба свела и на несколько часов сблизила и вновь развела, и вновь затеряла одно для другого эти два существа — жалкий и грустный плод самодовольно-сытого распутства этих высокорожденных князей Шадурских, которые, развратничая и подличая, под надежным прикрытием своих гербовых щитов, конечно, и не помышляют о том, что какому-нибудь
Молодой князь Шадурский сбирался за границу якобы для излечения от опасных ран — поэтому, конечно, ему нужны были деньги.
Старый князь Шадурский проигрался у баронессы фон Деринг — поэтому ему безотлагательно нужны были деньги.
Княгиня Татьяна Львовна Шадурская обещала своему другу Карозичу заплатить один его маленький долг; княгиня во что бы то ни стало должна была исполнить свое обещание, под опасением иначе лишиться его дружбы, — поэтому ей точно так же, как мужу и сыну, необходимо нужны были деньги.
И ни у того, ни у другого, ни у третьей денег в наличности не было.
Единственная надежда — как и всегда в подобных случаях — оставалась на Хлебонасущенского. «У поповича есть деньги, — думал про себя каждый из трех членов сиятельного семейства, — он либо из своих даст, либо откуда-нибудь под вексель достанет».
Поэтому они уже дважды посылали за поповичем, но того все дома не было. Наконец вечером он явился, и явился с физиономией, хранившей солидно-важную опечаленность, словно бы обладатель ее сбирался известить о чьей-нибудь родственно-близкой кончине.
Он вошел своей кошачьей, мягкой походочкой, но вошел молча, без улыбочки, даже височков не приглаживая, и поклонился с выражением сдержанной, но глубокой огорченности.
— Наконец-то вы, мой милый, пришли! — воскликнула княгиня с родственно-дружественным упреком. Когда Шадурские чувствовали необходимость в Хлебонасущенском, а тем паче в деньгах, они всегда принимали с ним этот, по их мнению, «подкупающий» родственно-дружественный тон.
— Prenez place![438] — грациозным движением руки указал ему на кресло старый гамен, забывая, что Полиевкт по-французски не смыслит, и в то же время не забыл полюбоваться в зеркало, сквозь одноглазку, на свой пестрый галстучек и откидные воротнички а l’enfant[439].
— Ну, что почтамтские певчие? Что ваши рыженькие шведочки поделывают? — фамильярно приветствовал его молодой Шадурский, зная, что сии два предмета составляют сердечную слабость Хлебонасущенского и потому рассчитывая, в некотором роде, польстить ему своим вопросом. О шведочках же постоянно осведомлялся он еще и в качестве записного кавалериста.
Но Полиевкт Харлампиевич на все эти любезности отвечал только поклонами, отнюдь не изменяя сдержанно-огорченному и постному выражению своей физиономии.
«Чувствует, верно, старый плут, к чему клонится дело!» — подумала с досадой княгиня, однако же выразить свою досаду она почла неполитичным, а напротив того — изобразила самую приятную, самую приветливую улыбку и необыкновенно мягко предложила ему расположиться в кресле, поближе к ней, потому что надо потолковать о деле.
Но Хлебонасущенский и тут не внял ее сладкому призыву и в кресле не расположился, а ограничился тем, что подвинул несколько стул и сел на него самым почтительным образом, не прикасаясь даже к спинке.
Увы! Такое начало не могло предвещать сиятельному семейству никакого благоприятного исхода; поэтому всех троих незаметно, однако ж очень нехорошо, передернуло.
— Что угодно приказать вам? — безлично проговорил Хлебонасущенский, с сдержанным вздохом и взорами, до полу опущенными.
«Ну, уж верно, какую-нибудь каверзу подведет, каналья!» — помыслил молодой Шадурский, и все трое в один голос обратились к управляющему:
— Денег, милейший Полиевкт Харлампиевич! Денег надо! Добывайте денег нам! До зарезу нужно! Необходимо, голубчик! Крайне! Понимаете ли, крайне необходимо!
Хлебонасущенский паче того опостнил физиономию, и хотя бы слово в ответ! Только еще ниже потупил в землю свои взоры.
— Что ж вы молчите, милый вы наш? Выручайте! Вы знаете, мы ведь отдадим! — снова заговорили Шадурские.
Полиевкт немножко откашлялся и начал тихо, осторожно, внятно, словно бы какую лекцию или проповедь.
