— Дело не замедлит-с, — спокойно возразил Хлебонасущенский, — к делу-то я это и веду-с! Изволите ли видеть, ваше сиятельство, дело в том, что Морденко в общей сложности скупил наших документов на сто двадцать пять тысяч серебром, а это, при существующем казенном долге да при остальных наших долгах, положительно превышает стоимость нашего имущества. Если бы могли еще уплатить теперь хотя казенные проценты в опекунский совет, то как-нибудь можно бы было проволочить дело, но теперь — все, решительно все уже лопнуло!
— Ну так что ж, что скупил! — спокойно заметил слабый на сообразительность гамен. — Ведь он не желает теснить меня! О чем же вы, почтеннейший, так много беспокоитесь? Умерьтесь, говорю вам: les affaires ne vont pas encore si mal, comme vous croyez[440].
Хлебонасущенский поглядел на него с грустной и даже презрительно-сострадающей улыбкой.
— «Не желает»! Ваше сиятельство так-таки и полагаете, что «не желает»? Ну-с, а я вам скажу, что каждый почти из купленных векселей был уже предварительно протестован прежним владельцем, а ныне Морденко — нежелающий-то ваш — представил их в совокупности ко взысканию!.. На сто двадцать пять тысяч рублей серебром-с! Вот оно и «не желает»!
Известие это имело действие бомбы, внезапно упавшей сквозь потолок: княгиня так и окаменела на месте, князь-гамен, вскидывающий в это самое мгновение свое стеклышко, так и застыл с ним на полпути к своему глазу, а князь-кавалерист как ошпаренный вскочил с кресла и неподвижно глядел на Хлебонасущенского.
Удар по карману для сиятельного семейства был даже гораздо чувствительнее ударов по фамильной чести.
Один только Полиевкт оставался в эту минуту грустно-торжественно-спокоен и созерцал каким-то расслабленным взором попеременно каждого из трех своих собеседников. И он мог быть спокоен, он имел полное право вкушать блаженное безмятежие, ибо его собственный капиталец, тысчонок до ста, сколоченный более чем за двадцать лет почти бесконтрольного управления делами Шадурских, был цел и хранился в надежных государственных учреждениях, а если и терял он теперь за Шадурскими тысяч до осьми, то все-таки, сравнительно, это была незначительная лепта, на которую вдовица Хлебонасущенский мог, пожалуй, и рукою махнуть — у него оставался очень да и очень кругленький капиталец для того, чтобы отойти на полный покой, жить барином в свое удовольствие и даже, для отдания общественного долга, быть членом «благородного собрания».
— Что ж это теперь!.. Тюрьма?.. Разорение?.. Боже мой! — проговорила наконец княгиня, подавленная своим ужасом.
— Воля судеб, ваше сиятельство, воля судеб-с! — сокрушенно пожал плечами Хлебонасущенский. — Что ж делать! Наг родился, наг и в землю отыдешь. Смирение — вот совет, который предлагает премудрый!
— Убирайтесь вы к черту с вашим премудрым! — запальчиво закричал князь Владимир, с ожесточением принимаясь шагать по комнате.
Полиевкт проводил его глазами с выражением некоторого изумления, но спокойствию своему не изменил нимало.
— Вы люди молодые-с, ваше сиятельство, — скромно заметил он на эту запальчивую выходку, — вам одно приличествует, энергия эта, а мы, убежденные опытом, так сказать, — мы это понимаем глубже-с!
— Что ж теперь будет, мой милый? — хлопая глазами, спросил его старец.
— Кроме неблагоприятностей, ничего хорошего быть не может, ваше сиятельство!.. Ничего хорошего!.. За нами есть еще кой-какие порядочные документишки, кроме Морденки, и в других посторонних руках. Эти же кредиторы, как только проведают, что подано ко взысканию, поторопятся сделать то же самое. На недвижимость казна секвестр наложит, а движимость с молотка пойдет, так что мы, значит, и самого дома этого, фамильного достояния предков своих, должны будем лишиться!
Хлебонасущенский говорил все это грустно-сокрушенным тоном, и говорил не иначе как в первом лице:
— Но я спокоен!.. Я спокоен! — с смиренным достоинством вздохнул он через минуту. — Я мужественно подставляю выю своей судьбе: рази меня! Я спокоен! Я приму удар!
— Черт возьми! Он спокоен! — горячился молодой Шадурский, забыв всякую меру и приличие. — Он спокоен!.. Я думаю, можно быть спокойным, двадцать лет набивая свои карманы!
— Voldemar, au nom du ciel, tais-toi![441] — подняла на него княгиня свои молящие взоры.
— Оскорбление ваше не могу почесть для себя таковым! — заметил ему Полиевкт Харлампиевич с великим достоинством, хотя сам побагровел от гнева. — Вседержитель зрит мое сердце! Но дабы не подвергнуться еще какой-либо подобной вспышке, я удаляюсь!
И Хлебонасущенский, холодно и сухо поклонившись общим поклоном, с достоинством вышел из комнаты, несмотря на то что княгиня со старым гаменом кричали ему вдогонку:
— Полиевкт Харлампиевич, куда вы? Мой милый! Останьтесь! Полноте!
