«Иванъ Александровичъ Воловановъ проснулся, какъ всегда, въ половине десятаго. Онъ потянулся, зевнулъ, провелъ пальцемъ по ресницамъ, и ткнулъ въ пуговку электрическаго звонка.Явился лакей, съ длиннымъ люстриновымъ фартукомъ на заграничный манеръ, и сперва положилъ на столикъ подле кровати утреннюю почту, потомъ отогнулъ занавеси и поднялъ шторы. Мутный осенній светъ лениво, словно нехотя, вобрался въ комнату и поползъ по стенамъ, но никакъ не могъ добраться до угловъ, и оставилъ половину предметовъ въ потемкахъ…»Произведение дается в дореформенном алфавите.
Иванъ Александровичъ Воловановъ проснулся, какъ всегда, въ половинѣ десятаго. Онъ потянулся, зѣвнулъ, провелъ пальцемъ по рѣсницамъ, и ткнулъ въ пуговку электрическаго звонка.
Явился лакей, съ длиннымъ люстриновымъ фартукомъ на заграничный манеръ, и сперва положилъ на столикъ подлѣ кровати утреннюю почту, потомъ отогнулъ занавѣси и поднялъ шторы. Мутный осенній свѣтъ лѣниво, словно нехотя, вобрался въ комнату и поползъ по стѣнамъ, но никакъ не могъ добраться до угловъ, и оставилъ половину предметовъ въ потемкахъ.
– Какая погода? – спросилъ Иванъ Александровичъ.
– Погода ничего.
– Что ты врешь? Почему-же такъ темно?
– На улицѣ темно: время такое. Въ это время всегда темно.
– Еще, пожалуй, дождь идетъ?
– Идетъ. Мокро до чрезвычайности.
– Вотъ дуракъ! Какъ-же ты говоришь – ничего?
– Какъ угодно-съ. Откуда теперь быть погодѣ? Ни лѣто, ни зима. Обыкновенно – слизь.
– Ужасно ты глупъ, Матвѣй. Сколько градусовъ?
Матвѣй долго стоитъ у окна передъ термометромъ, подымаетъ и опускаетъ толстыя складки на лбу, моргаетъ и что-то считаетъ шопотомъ.
– Ну?
– Три градуса холоду.
– Эге! Морозитъ! Вотъ славно.
– Никакъ нѣтъ-съ, морозу нѣтъ.
– Какъ нѣтъ? Ты-же сказалъ – три градуса холоду.
– Градусникъ показываетъ. Только не морозитъ, слизь.
– Такъ значитъ тепла три градуса.
Матвѣй усмѣхается, отчего огромные, мрачные усы его подымаются кверху и быстро опускаются.
– Ничего не тепло, помилуйте, – возражаетъ онъ какъ нельзя проще.
Затѣмъ онъ беретъ съ туалетнаго столика ручное зеркальце и молча держитъ его передъ бариномъ.
– Что тебѣ?
– Глядѣться будете.
Иванъ Александровичъ протягиваетъ руку и беретъ зеркальце.
«Глупъ этотъ Матвѣй до невозможности, но вотъ тѣмъ хорошъ, что всѣ мои привычки наизусть знаетъ», говоритъ про себя Иванъ Александровичъ, и начинаетъ осматривать себя въ зеркало. Это продолжается, впрочемъ, недолго. Онъ отдаетъ зеркало и протягиваетъ руку къ письмамъ. Преобладаютъ печатные циркуляры.
«Милостивый государь. Расширивъ свои обороты и занявъ новое помѣщеніе, соотвѣтствующее постоянно возрастающему числу нашихъ кліентовъ…» Подписано: Готлибъ Пипъ, монументный мастеръ.
«Милостив… государ… Пользуясь постояннымъ вашимъ вниманьемъ и вступивъ въ сношеніе съ лучшими заграничными домами…» Подписано: Джонъ Смитъ, спеціальность мельничные жернова.
«Милостивая государыня. Только что получивъ изъ лучшихъ парижскихъ домовъ громадный выборъ моделей осеннихъ жакетовъ, манто, конфексіонъ и пр.».
– Чортъ знаетъ что такое! Это должно быть вовсе не ко мнѣ! – восклицаетъ Иванъ Александровичъ, и осматриваетъ конвертъ. На немъ значится: Луизѣ Андреевнѣ Фрауэнмильхъ. – Вѣчно ты путаешь: пакетъ какой-то Луизѣ Андреевнѣ адресованъ, а ты мнѣ подаешь!
Матвѣй беретъ конвертъ, долго разсматриваетъ его, и ухмыляется.
– Это въ седьмомъ номерѣ. Изъ мамзелей будетъ.
– Что? Изъ какихъ мамзелей?
– Луиза Андреевна. Надъ нами живетъ.
– Хорошенькая?
– Какъ слѣдуетъ. Хряская только изъ себя очень.
– Дурацкія выраженія у тебя какія-то: хряская! Развѣ есть такое слово?
– Стало быть есть. Не я выдумалъ.
– Нѣмка какая-нибудь. Не люблю я нѣмокъ.
– Что въ нихъ, въ нѣмкахъ.
– Однако, ты зачѣмъ-же мнѣ чужія письма подаешь? Снеси къ ней, объяснись, скажи, что баринъ извиняется.
– Швейцаръ перепуталъ, я ему отдамъ. Какія еще извиненія.
Иванъ Александровичъ взялъ между тѣмъ другой конвертикъ, вскрылъ и вытащилъ розовый листокъ, исписанный плохимъ женскимъ почеркомъ. Привычный взглядъ его быстро, въ разбивку, пробѣжалъ по строчкамъ.
«Вы всегда были такой милый… не обращаюсь ни къ кому другому кромѣ васъ… маленькое денежное затрудненіе… расчитываю, что вы выручите… жду сегодня-же…».
– Замѣчательно, какъ женщины не умѣютъ вести переписки; всегда у нихъ одно и тоже… проворчалъ Иванъ Александровичъ, и бросивъ розовый листокъ на коверъ, потянулъ со столика газету.
Но онъ тотчасъ замѣтилъ, что это вовсе не его газета.
– Что за новости? Ты и газету мнѣ какую-то чужую подсунулъ? – крикнулъ онъ на слугу.
Тотъ посмотрѣлъ, пошевелилъ толстыми складками на лбу и пожалъ плечами.
– Опять швейцаръ перепуталъ. Удивительно даже!
– А самъ-то ты чего глядѣлъ? Сейчасъ иди, перемѣни.
Матвѣй унесъ газету. Иванъ Александровичъ поднялся съ постели и занялся своимъ туалетомъ. Плескаясь и отфыркиваясь, онъ не безъ недоумѣнія замѣчалъ, что до обонянія его достигаетъ какой-то весьма пріятный, свѣжій запахъ. Совершенно какъ на дачѣ, когда въ открытое окно потянетъ вѣтеркомъ съ цвѣточныхъ клумбъ. «Навѣрное этотъ нелѣпый Матвѣй духи пролилъ», подумалъ Иванъ Александровичъ.
– Ты что это надѣлалъ? Отчего это духами пахнетъ? – обратился онъ къ слугѣ, какъ только тотъ возвратился съ газетой.
Матвѣй потянулъ носомъ и повелъ усами.
– Пукетъ изъ себя пускаетъ, – отвѣтилъ онъ.
– Что такое? Букетъ? Какой букетъ? – взволновался Иванъ Александровичъ.
– Хорошій пукетъ. Вамъ прислали.
– Кто прислалъ? Когда?
– Давно прислали. Вы еще почивали.
– Болванъ! Отчего-же ты не сказалъ раньше? Гдѣ онъ?
– Что-жъ говорить, когда вы лежали. Я въ кабинетѣ на каминѣ поставилъ.
