Петербургский текст Гоголя полностью

Мотив оживающего портрета в романтической литературе того времени «восходит к агиографическому мотиву оживающих икон, имеет и дохристианское прошлое в легендах об оживающих статуях и в конечном итоге коренится в мифическом представлении о переходе части жизни человека к его изображению»[480]. У Гоголя этот мотив представлен в повести «Ночь перед Рождеством»: кузнец Вакула «намалевал на церковной стене» изгнание святым Петром «из ада злого духа» во всем его безобразии (I, 203), за это черт и мстит Вакуле. Однако здесь вопрос, как влияет на людей или на самого художника изображенный им черт, решает непроизвольное отторжение, инстинктивное неприятие злого – грубая, неэстетичная реакция зрителей: плевки, инвективы («кака») и/или испуг ребенка. Народный мир сам по себе не чужд злу, хотя и отвергает его откровенные проявления. Отражение такой борьбы светским искусством связано с секуляризацией, с представлениями о «первородно» греховной женщине (как языческой Венеры) и ее красоте, поражающей художника. Перенося ее на полотно, он оказывался, подобно Адаму, между Богом-Создателем и дьяволом-разрушителем, между мнимым и реальным, небесным и земным, и это делало его уязвимым для зла, угрожало погубить, свести с ума… – как молодого художника Франческо в романе Э. Т. А. Гофмана «Эликсиры сатаны».

Трагическое противоречие «мечты и существенности», ведущее героя к сумасшествию и гибели, определяет сюжет всех петербургских повестей Гоголя, и во всех случаях очевидна пагубная роль, которую (в «Шинели» и «Носе» – косвенно) играет женщина. Так, «падение» художника Черткова, его стремительная духовная и профессиональная деградация (по сути, речь идет об отпадении от Бога) связывается с продажей изображения «красавицы» как Псишеи – души за «пук» денег (III, 418). Художник Пискарев рисует «красавицу» для персиянина, чтобы добыть опиум и, забывшись на время, увидеть очищенный образ своей «красавицы» вне реальности. Лишь «история художника-монаха» свидетельствует о возможности воскресить душу религиозным искусством, уничтожить демонические чары в современном мире – что предвосхищает замысел «Мертвых душ». И не случайно спасительницей души художника выступает иконопись (образ Богоматери, противостоящий языческой Венере) и живопись как искусство духовное, христианское, соответствующее современности – в отличие от скульптуры.

Сам Гоголь занимался живописью в Нежинской гимназии под руководством К. С. Павлова, который учился 17 лет в Академии художеств и, окончив ее в 1815 г., получил аттестат 2-й степени «по живописи портретной». В 18301833 гг. писатель посещал Академию за плату как вольноприходящий. В письме матери от 3 июня 1830 г. он сообщал о своих занятиях так: «…после обеда в 5 часов отправляюсь я в класс, в Академию художеств, где занимаюсь живописью, которую я никак не в состоянии оставить, – тем более, что здесь есть все средства совершенствоваться в ней, и все они кроме труда и старания ничего не требуют. По знакомству своему с художниками, и со многими даже знаменитыми, я имею возможность пользоваться средствами и выгодами, для многих недоступными. Не говоря уже об их таланте, я не могу не восхищаться их характером и обращением; что это за люди! Узнавши их, нельзя отвязаться от них навеки, какая скромность при величайшем таланте! Об чинах и в помине нет, хотя некоторые из них статские и даже действительные советники» (Х, 179).

Вид Академии художеств за Невой

Видимо, Гоголь имел в виду академиков, профессоров живописи А. Е. Егорова и В. К. Шебуева, которые вели натурный класс, где он занимался[481]. Кроме того, он свел знакомство с уроженцем г. Пирятина, поддерживавшим связи с «малороссийской колонией» в Петербурге, В. И. Григоровичем – любителем искусств, их официальным историком и критиком, чья квартира в Академии превратилась в художественный салон, где собирались и мастера искусства, и талантливая молодежь. Вероятно, через Григоровича Гоголь оказался принят в доме графа Ф. П. Толстого, вице-президента Академии, скульптора и живописца[482]. Когда «Арабески» готовились к печати, знаменитый художник А. Г. Венецианов выполнил карандашный портрет автора и затем сделал автолитографию – судя по всему, для фронтисписа (она не появилась ни в «Арабесках», ни в «Миргороде», что говорит об отношении Гоголя к своим изображениям).