Имя русского романиста Евгения Андреевича Салиаса де Турнемир, известного современникам как граф Салиас, было забыто на долгие послеоктябрьские годы. Мастер остросюжетного историко-авантюрного повествования, отразивший в своем творчестве бурный XVIII век, он внес в историческую беллетристику собственное понимание событий. Основанные на неофициальных источниках, на знании семейных архивов и преданий, его произведения - это соприкосновение с подлинной, живой жизнью.Роман "Петербургское действо", начало которого публикуется в данном томе, раскрывает всю подноготную гвардейского заговора 1762 года, возведшего на престол Екатерину II. В сочных, колоритных сценах описан многоликий придворный мир вокруг Петра III и Екатерины. Но не только строгой исторической последовательностью сюжета и характеров героев привлекает роман. Подобно Александру Дюма, Салиас вводит в повествование выдуманных героев, и через их судьбы входит в повествование большая жизнь страны, зависимая от случайности того или иного воцарения.
Посвящается Александру Алексевичу Нарышкину.
….а совершилось оное дйство съ общаго отъ всхъ состояній согласія и восторга; и самое происхожденіе всего было безъ единыя капли пролитыя крови.
Mais c'est un conte de mille et une nuits!!..
Зима, морозъ трескучій, полночь, но свтло какъ днемъ!…
Вдали отъ жилья, среди густаго лса, укрываясь среди чащи, гд топырятся и переплетаются голыя сучья и втки, обсыпанные серебристымъ снгомъ, стоитъ человкъ.
Среди глуши и дичи лса, среди тиши ночной, ярко озаренный луннымъ свтомъ, такъ что лиловатая тнь пятномъ лежитъ за нимъ на сугроб — онъ одинъ здсь — шевелится, дышетъ, живетъ…. Все окрестъ него, мертвецъ нмой и бездыханный, окутанный и увитый блымъ саваномъ.
Морозъ все убилъ и все зарыли будто кованыя и закаленыя снговыя глыбы.
Круглый мсяцъ сіяетъ среди яснаго, синеватаго неба и только изрдка укрываютъ его, низко и быстро несущіяся округлыя и крпкія облака. Какъ клубы дыма, облака чередою, на мгновеніе, застилаютъ мсяцъ и желтютъ отъ сквозящаго свта…. Но тотчасъ же мсяцъ, будто самъ прорзавъ ихъ, вылетаетъ изъ облачной паутины и могучимъ взмахомъ стремительно идетъ прочь, будто несется побдно, въ безпредльной и многодумной синев ночи.
И каждый разъ только легкая и мгновенная тнь скользнетъ по блымъ глыбамъ снговъ и исчезнетъ… Будто таинственный призракъ, безмолвно, безслдно пронесся по земл и умчался въ свой невдомый путь!..
A ясный мсяцъ въ неб, холодно веселый, будто тоже льдистый, равнодушно глядя сюда съ великой заоблачной шири, только и находитъ, что голую, срую, шероховатую чащу лсную, да блыя глыбы. И все здсь серебристо, лучисто и мертво… Только синіе и пунцовые огоньки и искры вспыхиваютъ, сверкаютъ и меркнутъ, будто бгаютъ и играютъ по стволамъ, втвямъ и сугробамъ.
Незнакомецъ стоитъ на самой опушк лса, полуукрытый сосной, а предъ нимъ маленькая прогалина лсная и бла она… Бла и чиста, какъ только можетъ быть бла снжная полянка, среди дремучаго бора, по которой нога человчья не ступала еще ни разу съ начала зимы. Ни пятнышка, ни соринки, ни единой точки темной. Ясная и гладкая глыба, какъ бы сахарная, вся усыпана алмазными искрами и серебрится, играя въ лучахъ мсяца; а утонетъ онъ на мгновеніе въ облакахъ, то синевой отливать начнетъ глубокій сугробъ.
Человкъ этотъ — охотникъ. Близъ него, на подачу руки, стоятъ, у ствола дерева, короткій мушкетонъ и длинная, здоровая рогатина, о двухъ стальныхъ зубцахъ. Но охотникъ забылъ, видно, про оружіе и, прислонясь спиной къ большому обледенлому дубу, откачнулся на него, засунулъ руки въ карманы мховаго кафтана, закинулъ голову въ мховой шапк и все задумчивое лицо его въ лучахъ мсяца. Высокій ростомъ, плотный, могучій въ плечахъ, удалый по лицу и взгляду, онъ или забылъ, зачмъ стоитъ въ ясную полночь среди дикаго лса, или просто усыпило его — дло привычное. Или просто скучно стало, потому что давно ужъ онъ здсь. Во всей фигур его есть что-то осанистое и гордое, что-то простое и важное вмст и въ лиц, и въ поз, и даже въ одежд. Молодое выбритое лице, безъ усовъ и бороды, красивый профиль чистаго лица, большіе темные глаза, задумчиво слдящіе за игрой мсяца съ облаками, — все говоритъ, что это не простой охотникъ — звроловъ изъ-за куска хлба.
Тишь полночная не нарушается уже давно ни единымъ звукомъ и не мудрено было задуматься ему и заглядться на небо. Долго стоялъ онъ такъ, не двигаясь и опрокинувъ голову, но, наконецъ, шевельнулся, тихо опустилъ голову, опустилъ глаза на серебристую полянку и вымолвилъ шепотомъ:
— Эхъ, моя бы воля…
Онъ вздохнулъ, зашевелился, передвинулъ ногами на утоптанномъ имъ снгу и сталъ озираться.
Оглядлъ онъ полянку, голую сть стволовъ, ее окаймлявшую, потомъ глянулъ около себя на оружіе, но, казалось, не вполн еще сознавалъ окружающаго. Мысль его была еще слишкомъ далеко и еще не вернулась сюда, въ глушь, гд топырится кругомъ этотъ обмерзлый лсъ, гд этотъ морозъ трещитъ и гд стоятъ, прислоненные къ обледенлой кор, рогатина и мушкетонъ, для любимой забавы, для боя, одинъ-на-одинъ, съ страшнымъ и сильнымъ, но всегда побждаемымъ врагомъ.
Однако онъ взялъ машинально сильной большой рукой тяжелую рогатину, откачнулся отъ дерева и оперся на нее… ради перемны положенія и отдыха тла.
Полупрерванная, движеніемъ его, мысль снова овладла имъ.
— Да, моя бы воля! вдругъ вслухъ сказалъ онъ и его собственныя слова разбудили и его самого и окрестъ молчащій лсъ.
